Въ Генуѣ въ доброе старое время жилъ одинъ дворянинъ по имени Эрмино де Гримальди, который, по общему мнѣнію, былъ самымъ богатымъ человѣкомъ въ Италіи: по имуществу и капиталамъ съ нимъ не могъ сравниться никакой другой богачъ. Но, превосходя всѣхъ итальянскихъ толстосумовъ по размѣрамъ богатства, онъ въ то же время по скаредности безспорно сверхъ мѣры превышалъ всѣхъ скрягъ на свѣтѣ. Нечего и говорить, что для всякаго посторонняго его кошель былъ закрытъ на-глухо; мало того, онъ самъ себѣ отказывалъ въ необходимѣйшемъ: въ пищѣ, питьѣ, даже въ одеждѣ, которою, по установившемуся обычаю, каждый генуэзскій житель привыкъ щеголять. Дошло до того, что предали забвенію даже его настоящее родовое имя Гримальди, а стали звать его Эрмино Авариціа . Такъ онъ и жилъ, безъ всякихъ лишнихъ расходовъ, а все только копилъ да копилъ.

Въ это время прибылъ въ Геную одинъ придворный человѣкъ, хорошо воспитанный и большой краснобай, нѣкто Гвильельмо Борсіере; онъ мало походилъ на многихъ нынѣшнихъ господъ, слывущихъ благородными и дворянами, воспитанными при дворѣ, господъ, которыхъ вѣрнѣе бы назвать ослами, выросшими среди грубыхъ подонковъ общества, — до такой степени они развращены и достойны всяческаго презрѣнія. Въ тѣ времена придворные охотно брали на себя посредничество въ дѣлахъ, особенно семейныхъ, улаживали споры о наслѣдствѣ, способствовали примиренію, заключенію браковъ, считались желанными гостями и добрыми собесѣдниками, умѣли развеселить веселымъ краснымъ словцомъ, а также и укорить кого надо за дурное дѣло. Все это дѣлалось за небольшое вознагражденіе. Теперь все измѣнилось: нынѣшніе господа только и знаютъ, что сплетничаютъ да переносятъ свары и раздоры, разсказываютъ разныя скверности и сальности; и всего хуже, при людяхъ, не стѣсняясь, сводятъ между собою свои счеты, корятъ другъ друга въ разныхъ гадостяхъ, дѣйствительныхъ и вымышленныхъ. А главное, кто изъ нихъ гнуснѣе, тотъ и пользуется особымъ вниманіемъ среди недостойныхъ баръ, того они и отличаютъ высшими наградами. Стыдъ и срамъ нашему времени, создавшему такіе порядки; все это доказываетъ только, что добродѣтели совсѣмъ покинули насъ и оставили насъ въ жертву порокамъ и бѣдствіямъ.

Однако, возвращусь къ началу моего разсказа, отъ котораго справедливое негодованіе отвлекло меня гораздо дальше, чѣмъ слѣдовало. Какъ я уже сказала, этотъ господинъ Гвильельмо пользовался въ Генуѣ особымъ вниманіемъ и почетомъ. Пробывъ нѣсколько дней въ городѣ и немало наслышавшись о скаредности Эрмино, онъ пожелалъ его видѣть. Эрмино тоже успѣлъ наслышаться о Гвильельмо Борсіере, какъ о почтеннѣйшемъ человѣкѣ, и такъ какъ въ немъ, на зло скупости, все же сохранилась искра благородства, то онъ принялъ гостя весьма привѣтливо и много бесѣдовалъ съ нимъ о разныхъ предметахъ. И повелъ онъ его вмѣстѣ съ другими гостями въ свой вновь выстроенный красивый домъ. Показавъ его всѣмъ, онъ обратился къ Гвильельмо и сказалъ:

— Господинъ Гвильемо, вы многое видали и слыхали; не посовѣтуете ли мнѣ, что бы такое особенное, невиданное изобразить въ гостиной этого дома?

На эту смѣхотворную просьбу Гвильельмо отвѣтилъ:

— Право, не придумаю, что̀ бы вамъ посовѣтовать, сударь мой. Что можно придумать невиданнаго? Развѣ чиханіе или что-нибудь подобное? Могу, впрочемъ, если хотите, присовѣтовать одну вещь, хотя и не всѣми, но вами, пожалуй, и невиданную.

— Прошу васъ, скажите, что же, это такое? — сказалъ Эрмино, конечно, никакъ не ожидавшій того, что ему отвѣтитъ Гвильельмо.

— Прикажите изобразить щедрость , — съ живостью отвѣтилъ Гвильельмо.

Услыхавъ это, Эрмино вдругъ ощутилъ такой страшный стыдъ за свою скупость, что въ одно мгновеніе весь какъ бы переродился.

— Господинъ Гвильельмо, — сказалъ онъ, — я такъ и сдѣлаю, прикажу изобразить щедрость, и притомъ въ такомъ видѣ, чтобы ни вы и никто другой не могъ сказать мнѣ, что я никогда ея не знавалъ и не видывалъ.

И съ этихъ поръ — такова была сила остраго слова Гвильельмо — онъ сдѣлался самымъ щедрымъ человѣкомъ, какого только знавала Генуя, и пользовался величайшимъ почетомъ среди согражданъ и иноземцевъ.

Примѣчанія

‎ Кипрскій король, задѣтый за живое одною гасконскою дамою, становится изъ вялаго дѣятельнымъ.

Теперь Элизѣ долженъ былъ послѣдовать приказъ королевы продолжать повѣствованіе. Не дожидаясь его, она весело начала такъ:

— Милыя мои! Сколько разъ случалось, что всевозможныя наставленія, увѣщанія и даже очень рѣшительныя карательныя мѣры не оказывали на людей никакого дѣйствія, а случайно, безъ всякой подготовки, сказанное слово, дѣлало чудеса. Это ясно было показано въ разсказѣ Лауретты, а теперь и я хочу въ своемъ коротенькомъ разсказѣ показать то же самое. Хорошіе разсказы стоятъ того, чтобъ ихъ внимательно слушали, кто бы ни былъ разсказчикъ.

Послѣ того, какъ Святая Земля была завоевана Готфридомъ Бульонскимъ, въ царствованіе перваго кипрскаго короля, одна дама изъ Гаскони предприняла паломничество ко Гробу Господню. На обратномъ пути она остановилась на островѣ Кипрѣ и здѣсь случилось, что ее жестоко оскорбили какіе-то негодяи. Глубоко негодующая, она обращалась всюду съ жалобами и нигдѣ не находила удовлетворенія; наконецъ, рѣшилась принести жалобу самому королю. Ей не совѣтовали этого дѣлать, увѣряя ее, что она ровнехонько ничего не добьется отъ короля, который такъ лѣнивъ, вялъ и нерѣшителенъ, что не только другихъ не охраняетъ отъ оскорбленій, но самъ-то, изъ трусости, выноситъ всяческія оскорбленія; такъ что, у кого въ душѣ накипѣли обиды и злоба, тотъ обыкновенно идетъ къ нему, и на немъ срываетъ сердце, наговоривъ ему сколько угодно колкостей. Слыша это, дама въ свою очередь, подъ давленіемъ чувства неудовлетворенной обиды, рѣшилась пойти къ королю и упрекнуть его въ его духовной мизерности. Представъ предъ нимъ, она со слезами говорила:

— Государь, я пришла къ тебѣ не за тѣмъ, чтобы получить удовлетвореніе за обиду, которую мнѣ нанесли, нѣтъ! Я пришла просить тебя — научи ты меня, какъ переносить обиды и оскорбленія, которыя, какъ я слышала, вѣчно на тебя обрушиваются. Наученная тобою я, быть можетъ, сумѣла бы перенести нанесенное мнѣ оскорбленіе, которое, видитъ Богъ, охотно уступила бы тебѣ, еслибъ только можно было; что это тебѣ стоило бы, при твоемъ навыкѣ переносить ихъ!

Король, вѣчно вялый и лѣнивый, вдругъ отъ этихъ словъ точно пробудился отъ сна. Прежде всего онъ строго покаралъ эту даму за нанесенную ему обиду; начавъ съ нея, онъ съ тѣхъ поръ уже не прощалъ никому, кто учинялъ что-либо задѣвающее честь его короны.

‎ Альберто Болонскій ловко пристыжаетъ даму, которая сама хотѣла его пристыдить тѣмъ, что онъ въ нее влюбленъ.

Разсказъ Элизы былъ оконченъ; осталась послѣдняя очередь за самою королевою, которая со свойственною ей женственною прелестью начала такъ:

— Милыя дамы! Подобно тому какъ звѣзды украшаютъ небо въ ясныя ночи, а цвѣты — зеленѣющіе луга весною, такъ мѣткія слова скрашиваютъ веселую бесѣду и добрые нравы. Они особенно приличествуютъ женщинамъ по своей краткости: долго и много говорить безъ особенной надобности не такъ пристало женщинѣ, какъ мужчинѣ. Правда, теперь — къ великому стыду всѣхъ живущихъ — немного осталось такихъ женщинъ, которыя понимаютъ остроумное слово и обладаютъ способностью на него отвѣтить. Что у прежнихъ женщинъ украшало умъ, то нынѣшнія тратятъ на наружныя украшенія; теперь, одѣвшаяся попестрѣе да пофрантовитѣе считаетъ себя болѣе достойною почтенія; онѣ не хотятъ подумать о томъ, что на любого осла можно бы нагрузить еще болѣе одеждъ, чѣмъ на нихъ, онъ носилъ бы ихъ, и отъ этого все же не пересталъ бы быть осломъ. Мнѣ совѣстно это говорить: вѣдь я понимаю, что, говоря такъ про другихъ, я задѣваю и себя. И вотъ эти разодѣтыя и разукрашенныя фигуры стоятъ какъ истуканы, безгласныя и безчувственныя, а если ихъ о чемъ-нибудь спросятъ, онѣ такъ отвѣтятъ, что лучше бы было, если бы молчали. А онѣ еще стараются увѣрить, что ихъ неумѣнье разговаривать съ кавалерами происходитъ отъ ихъ невинности и душевной чистоты, т. е. свою глупость возводятъ въ скромность; какъ будто только та женщина и порядочная, что умѣетъ говорить лишь съ прислугой, съ прачкой, да со стряпухой. Онѣ хотятъ увѣрить, что такъ создала ихъ сама природа; а между тѣмъ, если бы природа того хотѣла, развѣ она не нашла бы иного средства обуздалъ ихъ болтливость? Конечно, во всемъ надо знать мѣру, и тутъ, какъ и въ другихъ случаяхъ, сообразить время и мѣсто, и съ кѣмъ имѣешь дѣло: иначе можетъ случиться, что, пытаясь смутить другого острымъ словечкомъ и, не соразмѣривъ своихъ силъ съ силами собесѣдника, вмѣсто того, чтобы его вогнать въ краску, сами бываютъ вынуждены покраснѣть отъ его отвѣта. А для того, чтобы вы научились осторожности, а также, чтобы на вашемъ примѣрѣ не оправдалась ходячая поговорка, что женщинѣ во всемъ выпадаетъ худшая доля, я разскажу вамъ повѣсть, послѣднюю въ сегодняшній вечеръ, приходящуюся на мою долю. Пусть она побудитъ васъ проявлять не только благородство души, которымъ вы и безъ того отличаетесь отъ другихъ, по также и благородство обхожденія.

Немного лѣтъ тому назадъ жилъ въ Болоньѣ знаменитый врачъ, извѣстный чуть ли не по всему свѣту, и, можетъ быть, еще понынѣ здравствующій. Его звали Альберто. Ему было уже подъ семьдесятъ лѣтъ, и хотя онъ утратилъ врожденный жаръ тѣлесныхъ страстей, но духъ его оставался все еще такъ бодръ и пылокъ, что онъ возъимѣлъ возвышенную любовь къ одной прелестнѣйшей вдовѣ, которую встрѣтилъ на одномъ пиру и которую звали, сколько помнится, Мальгерида деи Гизольери. Въ его престарѣлой груди запылало чисто юношеское чувство; ему казалось, что онъ не уснетъ въ тотъ день, когда не увидитъ прекраснаго и нѣжнаго личика красавицы. И вотъ онъ началъ прогуливаться мимо дома этой дамы, иной разъ пѣшкомъ, иной — на лошади, какъ случится, такъ что и она сама, и многія другія дамы догадались о причинѣ его прогулокъ, и нерѣдко шучивали, что такой, дескать, престарѣлый человѣкъ и вдругъ влюбился; вѣроятно, имъ думалось, что чарующая страсть любви можетъ гнѣздиться только въ легкомысленной душѣ юноши и нигдѣ больше. Однажды, когда докторъ Альберто продолжалъ такимъ образомъ путешествовать, случилось въ праздникъ, что та дама со многими своими подругами сидѣла у воротъ своего дома. Увидѣвъ издали приближавшагося Альберто, всѣ онѣ тотчасъ сговорились пригласить его и принять съ почетомъ, а потомъ подтрунить надъ его влюбчивостью. Такъ и сдѣлали. Онѣ пошли къ нему навстрѣчу, пригласили его, провели на тѣнистый, прохладный дворъ и угостили сластями и тонкими винами. Потомъ въ веселыхъ и тонкихъ намекахъ стали у него выпытывать, какъ это онъ могъ влюбиться въ такую прелестную женщину, у которой столько молодыхъ и красивыхъ поклонниковъ? Докторъ, чувствуя себя задѣтымъ за живое, весело разсмѣялся и сказалъ:

— Сударыня, нѣтъ ровно ничего удивительнаго въ томъ, что я влюбленъ, а особенно въ васъ, такъ какъ вы вполнѣ этого достойны. Мы, старики, конечно, лишены силъ, которыя потребны для любовныхъ дѣлъ; но разума и пониманія мы не лишены и можемъ различить, что достойно любви, и притомъ понимаемъ въ этомъ гораздо глубже, чѣмъ юноши. Надежда же, которая меня побуждаетъ любить васъ, обожаемую столькими молодыми людьми, зиждется вотъ на чемъ. Мнѣ часто случалось видѣть, какъ женщины кушаютъ за ужиномъ лупины и лукъ-порей. Надо вамъ сказать, что въ пореѣ вкусна только луковица, а перо его не имѣетъ никакого вкуса; между тѣмъ вы держите порей за луковку, а кушаете, по какому-то странному извращенію аппетита, именно невкусное перо. Кто знаетъ, сударыня, быть можетъ, и при выборѣ обожателей вы поступаете подобнымъ же образомъ? А если это такъ, то я могъ разсчитывать, что вы изберете меня, а другихъ отвергнете!

Эти слова немножко устыдили даму и ея пріятельницъ.

— Докторъ, — сказала ему хозяйка, — вы остроумно проучили насъ за нашу попытку подтрунить надъ вами. Ваша любовь во всякомъ случаѣ дорога для меня, какъ любовь мудраго и почтеннаго человѣка, и я готова засвидѣтельствовать вамъ мое глубокое уваженіе всѣми способами, совмѣстимыми съ честью!

Докторъ всталъ, весело смѣясь поблагодарилъ ее и ушелъ.

Итакъ, дамы не разобрали, съ кѣмъ имѣютъ дѣло, вздумали поднять человѣка на смѣхъ, да не на такого напали; а вы, коли захотите быть умницами, сумѣете отъ этого уберечься.

Солнце склонялось къ закату, и жара спала, когда разсказы молодыхъ дамъ и трехъ молодыхъ людей были окончены. Тогда королева шутливо сказала имъ:

— Дорогія подруги! Сегодня, въ день моего правленія, мнѣ остается совершить еще одно дѣло — выбрать вамъ новую королеву, которая приметъ на себя заботы учредить, по своему усмотрѣнію, порядокъ на завтра и руководить имъ въ интересахъ общаго развлеченія. До ночи еще остается время, но лучше заблаговременно озаботиться, подготовить на завтра все, что заблагоразсудитъ предпринять новая королева. Я хочу установить обычаемъ, чтобы наши дни начинались съ вечера. Итакъ, во славу Того, Кѣмъ держится все живущее, и ради нашего вящшаго утѣшенія, королевская власть на слѣдующій день нередается нашей юной умницѣ Филоменѣ.

Сказавъ это, королева встала съ мѣста, сняла съ своей головы вѣнецъ, возложила его на голову Филомены и первая поклонилась ей, отдавая себя въ ея подданство, а вслѣдъ за нею воздали почетъ и другіе. Раскраснѣвшаяся отъ смущенія Филомена вспомнила, что говорила Пампинея, и чтобы не показаться передъ другими слишкомъ робкою, тутъ же подтвердила всѣ сдѣланныя тою распоряженія, утвердила всѣхъ въ прежнихъ должностяхъ и распорядилась, что должно быть изготовлено на слѣдущее утро и на ужинъ, а затѣмъ произнесла такую рѣчь:

— Дражайшія подруги! Конечно, Пампинея избрала меня королевою болѣе по своей любезности, чѣмъ ради моихъ достоинствъ, а потому я намѣрена въ выборѣ нашихъ установленій руководиться не однимъ только моимъ мнѣніемъ, но сообразоваться и съ вашими желаніями. Я разскажу вамъ въ немногихъ словахъ, что, по моему, слѣдовало бы намъ установить, чтобы вы могли обсудить все сами и сдѣлать измѣненія и поправки по вашему усмотрѣнію. Присматриваясь сегодня къ распоряженіямъ Пампинеи, я нашла ихъ вполнѣ похвальными и вѣрно направленными къ всеобщему удовольствію; поэтому, мнѣ кажется, нечего и измѣнять ихъ, пока ими всѣ довольны и пока они не утомятъ однообразіемъ или не обнаружатъ какихъ-либо неудобствъ. Ну, а теперь, такъ какъ мы уже относительно всего распорядились, отправимтесь пока погулять, а когда солнце закатится, поужинаемъ въ прохладѣ, споемъ и поиграемъ, а потомъ и на покой. Встанемъ завтра до наступленія жары, пойдемъ куда кому вздумается и будемъ развлекаться кому чѣмъ угодно. Потомъ, какъ и сегодня, въ урочный часъ пообѣдаемъ, затѣмъ потанцуемъ, отдохнемъ и, какъ сегодня, опять примемся за разсказы, которые, по моему мнѣнію, приносятъ всѣмъ намъ и величайшее удовольствіе, и пользу. Мнѣ хочется только ввести нѣкоторый порядокъ въ наши разсказы, который Памнинея не успѣла установить, потому что была поздно избрана королевою; мнѣ думается, что лучше было бы обозначить каждый кругъ новеллъ какою-нибудь программою, установленною заранѣе, такъ чтобы каждый имѣлъ время обдумать и подготовить свой разсказъ, сообразно заданной общей темѣ. На первый разъ, если вамъ будетъ угодно принять, я предлагаю такого рода сюжетъ. Какъ извѣстно, люди отъ сотворенія міра были подвержены всевозможнымъ превратностямъ судьбы; пусть же каждый изъ насъ придумаетъ разсказъ о такихъ случаяхъ, когда люди послѣ всякихъ злоключеній и противъ всякаго ожиданія благополучно достигали своей цѣли .

Дамы и кавалеры единогласно одобрили это постановленіе и дали обѣщаніе слѣдовать ему. Только Діонео, когда всѣ умолкли, выступилъ съ особымъ мнѣніемъ.

— Королева, — сказалъ онъ, — я совершенно согласенъ со всѣми, что данный вами приказъ хорошъ и достоинъ похвалы; но прошу для себя, въ видѣ особой милости, чтобы мнѣ было дозволено, пока держится наша компанія, выступать изъ предѣловъ этого общаго правила и разсказывать исторіи не на заданный сюжетъ, а на какой мнѣ вздумается. А чтобы никто не подумалъ, будто я прошу этой милости изъ-за того, что мнѣ нечего разсказывать, я берусь вести мой разсказъ всегда послѣднимъ.

Королева, знавшая его за веселаго забавника, тотчасъ разсудила, что онъ оставляетъ за собою особое право на случай, если бы общее вниманіе утомилось однообразіемъ разсказовъ, чтобы развлечь всѣхъ неожиданною веселою исторіею; она посовѣтовалась съ другими, и Діонео получилъ просимую льготу.

Всѣ поднялись и потихоньку направились къ рѣчкѣ, которая катила свои свѣтлыя воды съ пригорка въ отѣненную деревьями долину, посреди валуновъ и зеленой травы. Разувшись и засучивъ рукава, дамы принялись рѣзвиться въ водѣ. Потомъ всѣ вернулись въ домъ и поужинали, а послѣ ужина опять появились на сценѣ музыкальные инструменты, и королева повелѣла начать танецъ подъ управленіемъ Лауретты. Эмилія же, подъ аккомпаниментъ Діонео, спѣла слѣдующую пѣсенку:

Никто во мнѣ не пробуждалъ желанья

И разбудить не въ силахъ никогда…

‎Моя краса — мое очарованье!..

* * *Смотрю я на себя и въ красотѣ своей

Встрѣчаю сладостный источникъ упоенья…

О, нѣтъ, не принесутъ такого наслажденья

Ни новыя мечты, ни думы прошлыхъ дней

И не дадутъ мнѣ грезъ самозабвенья!..

‎Нѣтъ, ничему на свѣтѣ никогда

‎Не пробудить во мнѣ очарованья!..

* * *Когда бъ, въ какой бы часъ его ни пожелать, —

Желанью моему оно спѣшитъ навстрѣчу…

На языкѣ земномъ — въ словахъ не передать,

О, нѣтъ, не оцѣнить и даже не понять

Таинственныхъ чудесъ его небесной рѣчи!..

‎И не пойметъ никто и никогда,

‎Кто самъ въ себѣ не зналъ очарованья!..

* * *Чѣмъ дольше отъ себя не отвожу я глазъ, —

Тѣмъ молодая кровь горитъ во мнѣ мятежнѣй,

Тѣмъ сладостнѣй блаженный длится часъ!..

О, нѣтъ, никто, никто не испыталъ изъ васъ

Блаженства — моего отраднѣй и безбрежнѣй!..

И никому на свѣтѣ никогда

‎Не разбудить во мнѣ огня желанья..

‎Въ моей красѣ — мое очарованье!..

Пѣсенка кончилась; всѣ весело подпѣвали ей, хотя нѣкоторымъ ея слова показались странными и заставили призадуматься. Послѣ того еще потанцовали и, такъ какъ часть короткой ночи уже прошла, королевѣ было угодно объявить первый день окончившимся. Зажгли факелы, и всѣ были отпущены на покой до слѣдующаго утра; каждый удалился въ свою комнату.

Примѣчанія

‎ Кончается первый день Декамерона и начинается второй, въ которомъ, подъ управленіемъ Филомены, говорится о тѣхъ, что, подвергаясь различнымъ превратностямъ, противъ всякаго ожиданія приходятъ къ счастливому концу.

Солнце всюду озарило своимъ свѣтомъ новый день, и птицы давали вѣсть о томъ слуху, распѣвая на зеленыхъ вѣтвяхъ веселыя пѣсни; всѣ дамы и трое юношей встали, и отправились въ садъ. Медленно ступая по росистой травѣ, они двигались то въ одну сторону, то въ другую, сплетали красивые вѣнки и разошлись на далекое разстояніе. Какъ поступили они въ прошлый день, такъ и въ нынѣшній: покушали въ прохладѣ, немного потанцевали и отправились затѣмъ отдохнуть.

Въ десятомъ часу они встали, по желанію королевы, сошлись на лужайкѣ и сѣли вкругъ нея. Она была красиваго сложенія, очень пріятнаго вида и увѣнчана въ это время лавровымъ вѣнкомъ. Подождавъ немного и пристально оглядѣвъ все собраніе, королева повелѣла Неифиле начатъ первой предстоявшіе разсказы.

Неифиле, безъ всякихъ отговорокъ, весело стала разсказывать.

‎ Мартеллино прикидывается калѣкой и дѣлаетъ видъ, что исцѣлился отъ прикосновенія къ трупу Арриго. Онъ обличенъ въ обманѣ, побитъ и долженъ быть повѣшенъ, но счастливо извѣгаетъ опасности.

Дорогія подруги! Часто случается, что, желая подшутить надъ другими и дерзая глумиться надъ предметами, заслуживающими почтенія, самъ попадаешь впросакъ и подвергаешься большой опасности. Повинуясь велѣнію королевы, я начинаю теперь разсказъ на указанную ею тему; изъ него вы увидите, какое несчастіе случилось однажды съ нашимъ землякомъ, хотя, совершенно вопреки его ожиданіямъ, и приняло затѣмъ довольно счастливый оборотъ.

Не такъ давно жилъ въ Тревизо одинъ нѣмецъ, по имени Арриго. Будучи бѣденъ, онъ добывалъ себѣ средства переноскою тяжестей, кому это требовалось; однако, онъ былъ извѣстенъ между своими согражданами за человѣка почтеннаго и весьма благочестиваго образа жизни; поэтому всѣ его любили. Тревизанцы даже утверждали единогласно — справедливо или нѣтъ — что при его кончинѣ всѣ колокола большого Тревизанскаго собора начали звонить. Это событіе всюду признали чудомъ и съ тѣхъ поръ считали Арриго за святого; обыватели толпами сбѣжались къ жилищу покойнаго, гдѣ находилось его тѣло, и понесли его, какъ святого, въ соборъ. Затѣмъ стали приводить туда хромыхъ, разслабленныхъ, слѣпыхъ и другихъ хворыхъ и увѣчныхъ для исцѣленія черезъ прикосновеніе къ останкамъ Арриго.

Во время этой толкотни и суматохи прибыли въ Тревизо три нашихъ земляка; одинъ звался Стекки, другой Мартеллино, а третій Маркезе. Это были люди, проводившіе жизнь въ скитаніяхъ по господскимъ домамъ и въ передразниваніяхъ другихъ людей. Они никогда не бывали въ Тревизо и удивились, найдя городъ въ такомъ сильномъ волненіи; узнавъ о причинѣ его, они сильно заинтересовались и захотѣли посмотрѣть сами. Вещи они оставили въ гостинницѣ, и Маркезе сказалъ:

— Пойдемъ взглянуть на этого святого; только не знаю, какъ намъ пробраться къ нему: площадь полна нѣмцами и другимъ вооруженнымъ людомъ, которыхъ синьоръ здѣшней области держитъ на-готовѣ, для предотвращенія безпорядковъ; да и церковь, говорятъ, до того переполнена, что никому въ нее больше не протискаться.

Но Мартеллино, которому очень бы хотѣлось все повидать, сказалъ:

— Всетаки я найду средство приблизиться къ тѣлу.

— Какимъ образомъ? — спросилъ Маркезе.

— Вотъ какимъ, — отвѣтилъ Мартеллино, — я представлюсь разслабленнымъ, а ты и Стекки должны тащить меня съ двухъ сторонъ, какъ будто я не въ состояніи самъ идти; вы сдѣлаете видъ, что хотите провести меня туда, къ останкамъ Арриго, для исцѣленія. Тогда всѣ присутствующіе уступятъ намъ мѣсто и охотно дадутъ пройти.

Обоимъ товарищамъ страшно понравилась выдумка. Они тотчасъ отправились изъ гостинницы въ уединенное мѣсто, гдѣ Мартеллино вывернулъ у себя кисти рукъ, пальцы, плечи, ноги; даже глаза, ротъ и все лицо перекосилъ до такой степени, что страшно было взглянуть; всякій, съ перваго взгляда, долженъ былъ принять его за настоящаго порченаго и убогаго. Маркезе и Стекки подхватили его и поволокли къ собору, съ благочестивыми и смиренными физіономіями; тутъ они стали умолять стоявшихъ впереди пропустить ихъ. Легко проникли они внутрь; всѣ тотчасъ стали оборачиваться на нихъ и чуть не всюду послышались возгласы: «Мѣста, мѣста!». Такимъ образомъ они пробрались и къ тѣлу Арриго, а тамъ нѣкоторые почтенные люди, окружавшіе гробъ, приняли Мартеллино и возложили его на трупъ, чтобы онъ обрѣлъ вожделѣнное здравіе. Мартеллино, на котораго всѣ смотрѣли внимательно, что съ нимъ будетъ, полежалъ нѣкоторое время спокойно; затѣмъ, какъ мастеръ своего дѣла, началъ слегка расправлять одинъ палецъ; потомъ всю руку, плечо и, наконецъ, весь распрямился. При такомъ зрѣлищѣ всѣ до того громко стали прославлять Арриго, что не услыхали бы, пожалуй, и громовыхъ раскатовъ. На бѣду оказался близъ нихъ флорентинецъ, хорошій знакомый Мартеллино, но не узнавшій его, когда того тащили ко гробу Арриго; когда же Мартеллино расправился, флорентинецъ вдругъ захохоталъ и воскликнулъ:

— Ахъ, чтобъ его!.. Кто бы изъ насъ, видя, какъ его тащили, не принялъ его и вправду за калѣку!

Нѣкоторые тревизанцы, услыхавъ это, тотчасъ спросили:

— Такъ, стало быть, этотъ человѣкъ не былъ калѣкой?

— Боже упаси, — отвѣчалъ флорентинецъ, — онъ всегда былъ прямымъ, какъ и всякій изъ насъ, но лучше всякаго умѣетъ, какъ вы могли видѣть, продѣлывать подобныя штуки и прикидываться, чѣмъ захочетъ.

Едва узнали объ этомъ присутствовавшіе, какъ обступили толпой Мартеллино и завопили:

— Хватайте злодѣя, онъ глумится надъ Господомъ и святыми, онъ прикидывается хромымъ, чтобъ издѣваться надъ нами и надъ нашимъ святымъ!

Съ этими словами толпа стащила Мартеллино съ катафалка, схватила за волосы, сорвала съ него одежду и начала расправляться съ нимъ кулаками и ногами; тотъ не считалъ себя мужчиной, кто не подошелъ его треснуть. «Смилуйтесь, ради Бога!» взывалъ Мартеллино и отбивался, сколько могъ, но все напрасно; свалка съ каждымъ мгновеніемъ увеличивалась.

Стекки и Маркезе начали толковать между собой, что дѣло плохо, но, боясь и за себя, не спѣшили отстаивать Мартеллино; напротивъ, они кричали вмѣстѣ съ другими, чтобъ его били на смерть. При всемъ томъ, они всячески придумывали, какъ бы вырвать его изъ рукъ черни, которая, навѣрное, убила бы его, еслибъ Маркезе не пришла въ голову одна счастливая мысль. Такъ какъ всѣ полицейскіе, стоявшіе снаружи, вошли въ храмъ, Маркезе приблизился насколько могъ къ замѣстителю подесты, и закричалъ: «Ради самого Бога, здѣсь одинъ мошенникъ отрѣзалъ у меня кошелекъ, а въ немъ не менѣе ста золотыхъ флориновъ; велите, пожалуйста, его арестовать, чтобы я могъ получить эти деньги обратно!»

Тотчасъ двѣнадцать полицейскихъ бросились къ мѣсту, гдѣ бѣднаго Мартеллино чесали безъ гребня; съ величайшимъ трудомъ разнявъ драку, выхватили его, совершенно истолченнаго и измолотаго, изъ рукъ толпы и привели въ синьорію, куда многіе послѣдовали за нимъ, считая себя обманутыми. Какъ только услыхали они, что онъ схваченъ за похищеніе кошелька, такъ всякому пришло въ голову, что это прекрасный предлогъ хорошенько наказать его; каждый началъ утверждать, что и у него Мартеллино укралъ кошелекъ.

Слыша это, судья, человѣкъ весьма строгій, тотчасъ отвелъ Мартеллино въ сторону и началъ допрашивать его, но тотъ отдѣлывался лишь балагурствомъ да шутками, легкомысленно относясь къ своему аресту. Разгнѣванный этимъ, судья приказалъ вздѣть его на дыбу и дать нѣсколько хорошихъ ударовъ, чтобы привести къ сознанію въ томъ, что противъ него говорилось, а затѣмъ — повѣсить. Когда Мартеллино снова стоялъ предъ судьею, тотъ спросилъ его, справедливо ли все, въ чемъ его обвиняютъ. Мартеллино, видя, что безполезно отнѣкиваться, сказалъ:

— Сударь, я готовъ вамъ сознаться въ истинѣ, но прошу васъ, допросите прежде каждаго изъ моихъ обвинителей: когда и гдѣ я укралъ у него кошелекъ; а потомъ я самъ сознаюсь, что сдѣлалъ, а что — нѣтъ. Судья сказалъ: «Это я могу», и призвалъ обвинителей. Одинъ утверждалъ, что Мартеллино укралъ у него кошелекъ недѣлю тому назадъ, другой — шесть дней, третій — четыре, а нѣкоторые показывали, что въ тотъ самый день. Мартеллино, услыхавъ это, сказалъ:

— Господинъ судья, всѣ эти люди говорятъ ложь, что мнѣ очень легко доказать, такъ какъ я никогда не былъ въ здѣшнихъ мѣстахъ и пришелъ сюда лишь незадолго до этой минуты; придя, я тотчасъ отправился, на свою бѣду, поглядѣть на останки, и тамъ подвергся побоямъ, какъ вы можете видѣть. Справедливость моихъ словъ можетъ засвидѣтельствоватъ чиновникъ синьора, который отмѣчаетъ прибывающихъ въ городъ, а также его книга и хозяинъ гостинницы. Когда вы убѣдитесь, что все такъ и есть, какъ я говорю, то соблаговолите не мучить и не убивать меня, ради этихъ безсовѣстныхъ людей.

Пока дѣло разбиралось, Маркезе и Стекки узнали, что судья приказалъ пытать Мартеллино. Охваченные страхомъ, они разсуждали такъ: «Мы устроили плохую штуку: вытащили пріятеля изъ духовой печки, да бросили его въ огонь». Крайне озабоченные, отправились они къ своему хозяину и разсказали все, какъ было. Тотъ посмѣялся надъ этой исторіей, но всетаки повелъ ихъ къ нѣкоему Сандро Аголанти, который жилъ въ Тревизо и занималъ у подесты хорошую должность; послѣ обстоятельнаго разсказа хозяинъ съ обоими спутниками просилъ его сжалиться надъ несчастнымъ Мартеллино. Сандро, вдоволь посмѣявшись, отправился къ подестѣ и добился, что, не мѣшкая, послали за Мартеллино. Гонцы нашли его въ полномъ отчаяніи, стоявшимъ все еще въ рубашкѣ передъ судьею, который не хотѣлъ и слушать оправданій, а, напротивъ, питая особую ненависть къ флорентинцамъ, рѣшилъ его повѣсить и никакъ не хотѣлъ отпустить къ подестѣ; однако, въ концѣ концовъ, къ своему огорченію, судья долженъ былъ освободить его.

Очутившись передъ синьоромъ, Мартеллино разсказалъ ему все происшествіе по порядку и молилъ, какъ о величайшей милости, лишь позволить ему поскорѣе уйти: пока онъ въ этомъ городѣ, ему все кажется, что у него веревка на шеѣ. Подеста опять сталъ громко хохотать надъ случившимся; подарилъ всѣмъ троимъ по одеждѣ и отпустилъ ихъ. Такъ-то избавились они всѣ, паче чаянія, отъ громадной опасности и невредимые возвратились на родину.

‎ Ограбленный Ринальдо д’Асти приходитъ къ замку Гульельмо и гостепріимно принятъ вдовою; возмѣстивъ свои убытки, онъ благополучно пріѣзжаетъ домой.

Дамы долго смѣялись надъ приключеніями Мартеллино, разсказанными Неифиле, а между молодыми людьми болѣе всѣхъ хохоталъ Филострато, которому королева и приказала продолжать разсказы, такъ какъ онъ сидѣлъ рядомъ съ Неифиле. Онъ безъ малѣйшаго промедленія началъ:

— Милыя дамы! Я хочу разсказать вамъ исторію, которая отчасти касается католическихъ вѣрованій, несчастныхъ случайностей, а до нѣкоторой степени и любви. Выслушать ее вамъ будетъ, пожалуй, полезно, въ особенности тѣмъ, что̀, скитаясь по небезопасному морю любви, не читаютъ молитвы въ честь святого Юліана и потому нерѣдко находятъ плохой пріютъ, хотя и при хорошей постели.

Это было еще при жизни маркиза Аццо изъ Феррары; одинъ купецъ, по имени Ринальдо д’Асти, находился на пути въ Болонью, по торговымъ дѣламъ. Покончивъ съ ними, онъ на обратномъ пути изъ Феррары въ Верону случайно встрѣтился съ какими-то людьми, которыхъ принялъ за купцовъ; но это были грабители и разбойники. Ринальдо вступилъ съ ними въ разговоръ и по неосторожности поѣхалъ вмѣстѣ. Едва они узнали, что онъ купецъ, и, вѣроятно, везетъ съ собой деньги, какъ задумали напасть на него при первомъ же удобномъ случаѣ; а чтобы онъ не могъ имѣть противъ нихъ никакого подозрѣнія, они, на подобіе скромныхъ и почтенныхъ людей, толковали дорогою лишь о честности и предметахъ почтенныхъ, прикидываясь, по мѣрѣ силъ и умѣнья, кроткими и привѣтливыми, такъ что Ринальдо счелъ эту встрѣчу счастливою случайностью и былъ радъ, что ему не приходится ѣхать самъ-другъ съ верховымъ слугою.

Переходя отъ одной темы къ другой, какъ водится въ разговорахъ, они, между прочимъ, повели рѣчь о молитвахъ, съ какими люди обращаются обыкновенно къ Богу. Одинъ изъ трехъ разбойниковъ сказалъ Ринальдо:

— А вы, сударь мой, скажите, какую молитву произносите вы во время путешествія?

На это Ринальдо отвѣчалъ:

— По правдѣ сказать, я человѣкъ, преданный матеріальнымъ благамъ и неученый, а потому знаю немного молитвъ, живу по старинѣ и пускаю два сольди за двадцать четыре динарія. Однако, я всетаки взялъ себѣ за правило никогда не оставлять поутру своей гостинницы, не прочитавъ Отче нашъ и Богородицу за упокой души родителей святого Юліана. Затѣмъ я молю Господа и этого святителя, чтобы они послали мнѣ и на будущую ночь хорошее пристанище. И не разъ въ жизни грозили мнѣ на пути серьезныя опасности, но всѣ ихъ я счастливо избѣгалъ, находя добрый пріютъ и убѣжище на ночь; поэтому я твердо убѣжденъ, что обязанъ этимъ благополучіемъ не иначе какъ святому Юліану, къ которому обращаюсь съ молитвой и который своимъ предстательствомъ передъ Богомъ оказываетъ мнѣ эту милость. Да, я такъ твердо вѣрю, что если какъ-нибудь утромъ пропущу свою молитву, то день не пройдетъ счастливо и ночь не принесетъ отрады.

— А сегодня произносили вы эту молитву? — спросилъ его собесѣдникъ.

— Конечно! — отвѣчалъ Ринальдо. Другой, уже знавшій, къ чему дѣло клонится, молвилъ про себя:

— Пусть же выручаетъ тебя эта молитва: если намъ ничто не помѣшаетъ, такъ сегодняшней ночью пріютъ твой будетъ неважный.

Потомъ онъ сказалъ громко:

— Я тоже много путешествовалъ, но никогда не творилъ этой молитвы, хотя она мнѣ многими уже рекомендовалась, и, несмотря на то, я никогда не находилъ дурного ночлега. Вотъ, напримѣръ, хотя бы въ сегодняшній вечеръ: посмотримъ, кто изъ насъ обоихъ найдетъ лучшее пристанище — вы ли, произнесшій эту молитву, или я, не читавшій ея. Правда, вмѣсто нея, я творю отходную молитву или молитву противъ страха, а иной разъ и «заупокойную» пѣснь. Онѣ тоже, какъ говаривала моя бабушка, имѣютъ громадную силу!

Бесѣдуя такимъ образомъ о томъ, о семъ, они еще немного проѣхали по дорогѣ, и разбойники выжидали только удобнаго времени и мѣста для выполненія своего злого умысла. Было уже довольно поздно, когда подъѣхали они къ рѣчному броду, по ту сторону отъ замка Гульельмо. Три разбойника, видя, что время позднее, а мѣсто укромное и пустынное, напали на Ринальдо, ограбили его дочиста и оставили пѣшимъ и въ одной рубашкѣ, а уѣзжая, сказали: «Ступай, да гляди, доставитъ ли тебѣ твой святой Юліанъ на эту ночь такое же хорошее пристанище, какое мы получимъ отъ нашего!» Съ этими словами они переправились черезъ рѣку и поскакали дальше.

Трусливый слуга Ринальдо, видя, какъ разбойники напали на его господина, ничего не сдѣлалъ, чтобы ему помочь; онъ повернулъ свою лошадь и помчался, что есть силы; такъ прискакалъ онъ въ замокъ Гульельмо поздно ночью, и безъ дальнѣйшихъ хлопотъ улегся спать.

Ринальдо же остался босой и въ одной сорочкѣ; была сильная стужа и снѣгъ падалъ хлопьями; Ринальдо не зналъ, что предпринять въ виду надвигавшейся ночи; трясясь и щелкая зубами, онъ осматривался вокругъ, всюду ища пристанища на ночь, чтобы не умереть отъ ледяного холода. Однако, ничего подобнаго онъ не нашелъ, такъ какъ въ этой странѣ, не задолго до того, происходила война и все было выжжено. Пришпориваемый стужей, онъ рысью направился къ замку Гульельмо, хотя и не зналъ, туда ли убѣжалъ его слуга или въ другое мѣсто; онъ надѣялся, что Богъ ему поможетъ, только бы проникнуть въ замокъ. Но Ринальдо застигъ сгустившійся мракъ ночи, когда онъ находился еще за милю отъ замка, и явился онъ туда такъ поздно, что ворота были уже закрыты, а мосты подняты; проникнуть въ замокъ было невозможно. Въ отчаяніи, стеная и плача, сталъ Ринальдо озираться, ища, куда бы ему укрыться отъ снѣга. Вдругъ онъ замѣтилъ домикъ, возвышавшійся надъ замковой стѣной и нѣсколько выступавшій изъ нея. Ринальдо рѣшилъ искать себѣ ночлега подъ его навѣсомъ, и пошелъ туда. Здѣсь онъ увидѣлъ замкнутую, повидимому, дверь; подмостивъ себѣ немного соломы, Ринальдо, грустно охая, прилегъ у порога и горько возропталъ на святого Юліана, дескать, такъ-то онъ отвѣчаетъ на вѣру въ него. Однако, святой Юліанъ позаботился о Ринальдо и въ короткое время приготовилъ ему пріютъ.

Въ замкѣ проживала одна молодая вдова, обладавшая такимъ прекраснымъ тѣломъ, какого ни у кого еще не было; маркизъ Аццо любилъ ее не меньше жизни и держалъ здѣсь на случай надобности. Она обитала въ томъ самомъ домикѣ, подъ навѣсомъ котораго расположился Ринальдо; случилось, что маркизъ былъ у нея за день передъ тѣмъ и долженъ былъ провести съ нею и эту ночь; а потому она распорядилась тихомолкомъ приготовить ванну въ своемъ домѣ и роскошный ужинъ. Когда все было приготовлено, и дама ожидала лишь прибытія маркиза, къ нему явился гонецъ съ такими извѣстіями, что тотчасъ надо было ѣхать; поэтому онъ послалъ сказать дамѣ, что не можетъ придти къ ней, и ускакалъ изъ замка. Вдова была нѣсколько этимъ разстроена и рѣшила сама взять ванну, приготовленную для маркиза, а затѣмъ поужинать и лечь. Она отправилась въ ванну. Та находилась какъ разъ у самой двери, къ которой на землѣ примостился снаружи несчастный Ринальдо. Сидя въ ваннѣ, она вдругъ услыхала, какъ онъ плакалъ и лязгалъ, словно журавль, зубами. Она кликнула свою горничную и сказала: «Ступай, погляди черезъ стѣну, кто тамъ у порога за дверью, что это за человѣкъ и что онъ тутъ дѣлаетъ». Служанка пошла и увидала въ полумракѣ Ринальдо, сидѣвшаго, какъ сказано, въ одной рубахѣ и отчаянно трясшагося отъ холода. Она спросила, кто онъ таковъ, но Ринальдо такъ ужасно дрожалъ, что едва могъ выговорить, кто онъ, какъ и почему здѣсь, онъ объяснилъ все, по возможности, короче, и жалобно сталъ умолять ее, если можно, не дать ему умереть этой ночью отъ холода.

Дѣвушка, охваченная состраданіемъ, вернулась къ госпожѣ и разсказала ей обо всемъ. Вдова тоже почувствовала жалость къ несчастному. Она вспомнила, что у нея есть ключъ отъ входа, служившаго иногда для тайныхъ посѣщеній маркиза, и сказала служанкѣ: «Ступай и распахни ему дверь; здѣсь приготовленъ ужинъ, а некому его ѣсть, да и для ночлега достаточно мѣста». Служанка, превознося доброту своей барыни, пошла, открыла двери и впустила Ринальдо; видя, что онъ почти совсѣмъ заиндевѣлъ, вдова сказала: «Ступайте скорѣй въ ванну, она еще теплая». Тотъ охотно сдѣлалъ это, не ожидая вторичнаго приглашенія, и весь проникнутый ея живительнымъ тепломъ, ощутилъ какъ будто возвращеніе отъ смерти къ жизни. Вдова велѣла приготовить ему платье, принадлежавшее недавно скончавшемуся мужу, и когда Ринальдо его надѣлъ, оно такъ хорошо пришлось, точно на него было сшито. Въ ожиданіи дальнѣйшихъ приказаній онъ отъ всего сердца возблагодарилъ Бога и святого Юліана за то, что они избавили его отъ предстоявшей ему ужасной ночи и привели, повидимому, въ тихую пристань.

Вдова, отдохнувъ немного послѣ ванны, приказала жарко затопить въ комнатѣ печку, пришла туда и спросила, что подѣлываетъ ея бѣднякъ.

— Сударыня, — отвѣчала служанка, — послѣ того, какъ онъ пріодѣлся, это красивый мужчина, стройный и, должно быть, не изъ простыхъ.

— Такъ ступай, — сказала дама, — позови его; скажи, пусть онъ сядетъ тамъ у огня и поужинаетъ; я, скажи, знаю, что онъ еще не ужиналъ.

Когда Ринальдо вступилъ въ залу и увидѣлъ хозяйку, которой сильно понравился, то почтительно ей поклонился и поблагодарилъ ее, въ самыхъ теплыхъ выраженіяхъ, за оказанное благодѣяніе. Дама, увидавъ и услышавъ его, согласилась съ мнѣніемъ служанки; она очень привѣтливо встрѣтила гостя и дружески пригласила сѣсть рядомъ съ ней у огня; затѣмъ стала разспрашивалъ о несчастіи, приведшемъ его къ ней. Ринальдо по порядку разсказалъ ей свое приключеніе. Дама слышала о немъ нѣчто и раньше, тотчасъ по прибытіи слуги Ринальдо въ замокъ; поэтому она вполнѣ повѣрила его словамъ и передала, что знала, о его слугѣ, котораго ему легко будетъ найти на слѣдующее утро.

Когда принесли ужинъ, Ринальдо, по желанію дамы, долженъ былъ, умывъ руки, сѣсть вмѣстѣ съ нею за столъ. Гость былъ большого роста, съ красивыми и пріятными чертами лица, съ порядочными и граціозными манерами, и притомъ — юноша въ цвѣтѣ лѣтъ. Не одинъ разъ съ восхищеніемъ останавливала вдова на немъ взглядъ; вдобавокъ, оттого, что маркизъ долженъ былъ придти къ ней этой почыо, ея любовный пылъ сильно разгорѣлся; она уже мысленно соединялась съ Ринальдо; послѣ ужина, вставъ изъ-за стола, она совѣтовалась со служанкой, не слѣдуетъ ли, послѣ того, какъ маркизъ обманулъ ее, воспользоваться благомъ, посылаемымъ самой судьбой; служанка, догадавшись о желаніи барыни, еще подстрекнула ее, какъ могла и умѣла, послѣдовать ему. Когда дама снова сѣла къ огню, гдѣ оставила Ринальдо, то начала глядѣть на него влюбленными глазами и сказала:

— Ринальдо, отчего вы такъ задумчивы? Неужели вы думаете, что нельзя возмѣстить потерю коня и одежды? Ободритесь же, будьте повеселѣе: вы здѣсь у себя дома. Я даже готова сказать вамъ, что, когда смотрю на васъ, въ этой одеждѣ моего покойнаго мужа, то мнѣ такъ и кажется что это онъ самъ, и мнѣ разъ сто уже приходило желаніе обнять и расцѣловать васъ; если бы я не боялась; что это вамъ не понравится, то навѣрное такъ бы и сдѣлала.

Ринальдо, слыша такія слова и видя огонь въ ея взорахъ, какъ человѣкъ догадливый, раскрылъ передъ нею объятія и сказалъ:

— Вѣдь я обязанъ вамъ жизнью; всегда скажу это, когда вспомню, отъ чего вы избавили меня; поэтому ужаснымъ невѣжествомъ было бы съ моей стороны, если бы я не постарался исполнить все, что вамъ пріятно; такъ обнимайте же и цѣлуйте меня въ свое удовольствіе, а я еще охотнѣй буду отвѣчать вамъ!

Дальнѣйшія слова были излишни. Вдова, охваченная любовной истомой вдругъ упала къ Ринальдо на грудь и, страстно прижимаясь къ нему, бесчетно его цѣловала; онъ отвѣчалъ ей, потомъ они поднялись и отправились въ ея комнату…

Едва занялась заря на небѣ, они, по желанію вдовы, встали и, чтобы нельзя было ни о чемъ догадаться, она дала Ринальдо довольно плохую одежду и наполнила деньгами кошелекъ, прося его хранить все въ тайнѣ; указавъ сначала, по какой дорогѣ онъ долженъ идти, чтобы отыскать своего слугу, вдова выпустила Ринальдо черезъ ту же калитку, въ которую онъ вошелъ.

Уже разсвѣло. Ринальдо, дѣлая видъ, что идетъ откуда-то издалека, направился въ замокъ, едва лишь открылись ворота, и нашелъ тамъ своего слугу. Надѣвъ свое собственное платье, находившееся въ чемоданѣ, онъ хотѣлъ уже сѣсть на лошадь слуги; но тутъ совершилось чудо: три злодѣя, вчера его ограбившіе, были схвачены и приведены въ замокъ, подъ стражей.

Когда они сознались, Ринальдо получилъ обратно свою лошадь, одежду и деньги, и не потерялъ ничего, кромѣ пары чулочныхъ подвязокъ, о которыхъ и сами грабители не знали, что съ ними сталось.

Ринальдо сѣлъ на своего коня и невредимый возвратился домой, возсылая благодарность Богу и святому Юліану. Трое же разбойниковъ болтались на слѣдущій день по воздуху.

‎ Трое юношей проматываютъ свое состояніе и впадаютъ въ нищету. Ихъ племянникъ, въ отчаяніи возвращаясь домой, завязываетъ знакомство съ однимъ аббатомъ, который оказывается дочерью англійскаго короля. Она выходитъ за него замужъ, возмѣщаетъ всѣ потери его дядямъ и дѣлаетъ ихъ снова богатыми.

Съ восхищеніемъ прослушаны были дамами и мужчинами приключенія Ринальдо; всѣ восхваляли его набожность и благодарили Бога и святого Юліана, Которые явились его заступниками въ бѣдствіяхъ; всѣ, хотя и вполголоса, согласились, что дама поступила неглупо, воспользовавшись благомъ, какое посылало ей небо. Потолковали, посмѣиваясь, и о пріятномъ ночлегѣ, найденномъ Ринальдо у вдовы; а Пампинея, сидѣвшая рядомъ съ Филостратомъ, увидѣла, что очередь дошла до нея и сосредоточившись, обдумывала исторію, которую собиралась разсказать; потомъ, по повелѣнію королевы, смѣло и весело она стала разсказывать слѣдующее:

— Почтенныя дамы! Чѣмъ больше толкуютъ о превратностяхъ судьбы, тѣмъ больше можетъ поразсказать о томъ всякій, кто хорошенько пороется въ памяти. Никто не долженъ удивляться, подумавъ смиренно, что все, называемое нами, по глупости, своимъ, находится въ рукахъ судьбы и слѣдовательно, по ея тайнымъ велѣніямъ, вѣчно переходитъ по-очереди отъ одного къ другому и обратно; все перетасовывается судьбою безъ всякаго извѣстнаго намъ порядка. Хотя это съ полной достовѣрностью и во всѣхъ видахъ доказывается намъ цѣлый день и было уже отмѣчено въ нѣкоторыхъ предшествовавшихъ новеллахъ, тѣмъ не менѣе я, по выраженному нашей королевой желанію, чтобы теперь говорилось именно объ этомъ предметѣ, присоединю къ сказанному и свою новеллу, можетъ быть, не безъ пользы для слушателей. Она, мнѣ кажется, должна вамъ понравиться.

Жилъ нѣкогда въ нашемъ городѣ одинъ рыцарь, по имени Тедальдо изъ рода Ламберти или, какъ утверждали другіе, изъ рода Аголанте, основывая это, вѣроятно, главнымъ образомъ, на занятіи его сыновей, которымъ Аголанте (иголочники) всегда занимались и занимаются нынѣ. Но, оставивъ вопросъ о томъ, къ какому изъ двухъ родовъ онъ принадлежалъ, скажу только, что былъ онъ однимъ изъ богатѣйшихъ рыцарей въ свое время и имѣлъ трехъ сыновей, изъ которыхъ старшаго звали Ламберто, второго Тедальдо, а третьяго Аголанте; это были трое прекрасныхъ и безпечныхъ юношей, изъ которыхъ старшій едва достигъ восемнадцатилѣтняго возраста, когда богачъ отецъ ихъ скончался. Онъ оставилъ имъ, какъ законнымъ наслѣдникамъ, все свое состояніе — движимое и недвижимое.

Молодые люди, сдѣлавшись внезапно такими богатыми и оставшись безъ всякаго иного руководителя, кромѣ ихъ собственнаго удовольствія, начали тотчасъ мотать безо всякаго удержу и перерыва. Они держали множество слугъ, прекрасныхъ лошадей, собакъ и птицъ; у нихъ постоянно былъ открытый столъ, всѣмъ дарили подарки, устраивали турниры, — ну, словомъ, не довольствуясь жизнью, приличествующей дворянину, они удовлетворяли и всякія юношескія прихоти.

Не долго они прожили такъ, а отцовскія сокровища уже начали истощаться; имъ не хватало для ихъ издержекъ однихъ доходовъ; они стали закладывать и продавать земли, не раздумывая, одинъ участокъ за другимъ, и спохватились только тогда, когда совсѣмъ почти разорились: нужда раскрыла имъ глаза, ослѣпленные богатствомъ. Тогда старшій изъ нихъ, Ламберто, призвалъ однажды остальныхъ двухъ братьевъ и, напомнивъ имъ о почетѣ, въ какомъ жилъ ихъ родитель, указалъ, въ какомъ положеніи они очутились теперь, какъ велико было ихъ богатство, и до какой бѣдности они доведены своей безумной расточительностью. Затѣмъ, насколько могъ, онъ убѣдилъ ихъ, пока нужда не обострилась еще болѣе, продать вмѣстѣ съ нимъ то немногое, что у нихъ оставалось, и отправиться на чужбину.

Ни съ кѣмъ не простившись и безъ всякой огласки, покинули они Флоренцію и, не останавливаясь, отплыли въ Англію; въ Лондонѣ они наняли скромный домикъ и, живя здѣсь на самыя умѣренныя средства, начали усердно отдавать деньги въ ростъ. Счастье настолько благопріятствовало имъ, что черезъ нѣсколько лѣтъ они пріобрѣли громадное состояніе. Поэтому они снова возвратились одинъ за другимъ во Флоренцію, гдѣ не только вступили во владѣніе большею частью своихъ помѣстій, но и накупили много другихъ земель, и, наконецъ, поженились. Но такъ какъ въ Англіи они продолжали ссужать деньги на проценты, то для надзора за дѣлами отправили туда своего племянника, Алессандро.

Проживая втроемъ во Флоренціи, они позабыли, до чего довело ихъ когда-то чрезмѣрное мотовство, и снова начали неимовѣрно сорить деньгами, не думая о томъ, что у каждаго изъ нихъ теперь есть семья. Къ тому же они находили кредитъ среди купечества на какую угодно сумму. Нѣсколько лѣтъ они легко могли вести такой образъ жизни, при помощи денегъ, присылаемыхъ Алессандро. Онъ сталъ ссужать въ Англіи деньги баронамъ, подъ залогъ ихъ замковъ и другихъ доходныхъ статей, и получалъ на этомъ громадные барыши. Но пока три брата мотали во всю, а при надобности въ деньгахъ входили въ долги, попрежнему твердо уповая на Англію, тамъ, противъ всякаго ожиданія, разгорѣлась война между королемъ и однимъ изъ его сыновей, которая раздѣлила на-двое все населеніе острова: одни держали сторону короля, другіе — принца. Вслѣдствіе этого всѣ замки бароновъ были отняты отъ Алессандро, и никакія другія статьи не приносили ему болѣе дохода. Но такъ какъ со дня на день надѣялись, что между отцомъ и сыномъ будетъ заключенъ миръ и, слѣдовательно, все возвратятъ Алессандро, и капиталъ, и проценты, то онъ и не покидалъ острова, а трое его дядей, оставаясь во Флоренціи, ничуть не ограничивали своихъ непомѣрныхъ расходовъ, и съ каждымъ днемъ все болѣе вязли въ долгахъ.

Однако, въ виду того, что и послѣ нѣсколькихъ лѣтъ ожиданія, ничто не оправдывало имѣвшейся у нихъ надежды, они не только потеряли вездѣ свой кредитъ, но и были неожиданно арестованы вслѣдствіе потребованной заимодавцами уплаты долга. Земли ихъ оказались недостаточными, чтобы расквитаться, а потому они остались въ тюрьмѣ; жены и ребятишки ихъ скитались по окрестнымъ селамъ, одѣтые въ жалкое рубище и осужденные на вѣчную нищету.

Алессандро пробылъ еще нѣсколько лѣтъ въ Англіи, въ надеждѣ на миръ, но видя, что его не заключаютъ и что дальнѣйшее пребываніе тамъ не только безполезно, но даже опасно для него, рѣшилъ возвратиться въ Италію. Въ путь онъ пустился верхомъ, совершенно одинъ.

Выѣзжая изъ Брюгге, Алессандро увидѣлъ, что какой-то аббатъ изъ бѣлаго духовенства покидаетъ этотъ городъ одновременно съ нимъ. Впереди, въ его свитѣ, ѣхало много монаховъ, прислуги, и везлось немало поклажи, а сзади скакали два знатныхъ рыцаря изъ королевскаго дома. Съ послѣдними Алессандро, какъ знакомый, вступилъ въ бесѣду, и они охотно приняли его въ свою компанію. Дорогою онъ спросилъ рыцарей, что это за монахи, ѣдущіе впереди съ такимъ большимъ числомъ слугъ и куда они направляются. На это одинъ изъ рыцарей отвѣчалъ: «Молодой человѣкъ, ѣдущій впереди кавалькады, — одинъ нашъ юный родственникъ; онъ только-что назначенъ аббатомъ одного изъ богатѣйшихъ приходовъ, но такъ какъ слишкомъ юнъ годами, чтобы законнымъ образомъ вступить въ эту должность, то мы и ѣдемъ съ нимъ въ Римъ, къ его святѣйшеству, чтобы, не взирая на его молодость, выхлопотать посвященіе его въ этотъ санъ; однако, это должно остаться между нами».

Молодой аббатъ ѣхалъ то впереди всѣхъ, то позади, какъ обыкновенно дѣлаютъ такіе господа во время путешествія, и, такимъ образомъ, приблизился разъ къ Алессандро; тотъ былъ достаточно молодъ, красивъ лицомъ, весьма благовоспитанъ, привѣтливъ и обладалъ изящными манерами; съ перваго же взгляда онъ такъ понравился аббату, какъ никто; подозвавъ его къ себѣ, аббатъ началъ любезно бесѣдовать съ нимъ, разспрашивая, кто онъ, откуда и куда ѣдетъ. Алессандро, удовлетворяя его любопытству, откровенно разсказалъ ему о всѣхъ своихъ дѣлахъ и предложилъ свои скромныя услуги.

Аббатъ, слушая его изящную и толковую рѣчь, а въ особенности глядя на его обхожденіе, подумалъ про себя: «Этотъ человѣкъ, несмотря на свои низкія занятія, навѣрное благороднаго происхожденія», и воспылалъ къ нему еще большей пріязнью. Исполненный сочувствія къ его неудачамъ, аббатъ сталъ дружески утѣшать его и сказалъ, чтобы онъ не терялъ надежды; если онъ будетъ твердъ, Богъ легко можетъ вернуть его въ прежнее положеніе, утраченное имъ по волѣ судьбы, или поднять еще выше; затѣмъ аббатъ, узнавъ, что Алессандро направляется также въ Тоскану, попросилъ его ѣхать вмѣстѣ. Алессандро поблагодарилъ его за участіе и заявилъ о своей готовности повиноваться.

Встрѣча съ Алессандро возбудила въ аббатѣ, совершенно новыя чувства. Они продолжали путь и черезъ нѣсколько дней пріѣхали въ одно мѣстечко, гдѣ было не особенно много гостинницъ. Аббатъ всетаки хотѣлъ тутъ переночевать, и Алессандро устроилъ его у одного хозяина, котораго довольно хорошо зналъ, озаботившись приготовленіемъ аббату комнаты въ наиболѣе удобной части дома; какъ человѣкъ весьма практичный, Алессандро сдѣлался почти сенешалемъ аббата. Кромѣ того, онъ расквартировалъ по мѣстечку, какъ умѣлъ, всю аббатову свиту, сунувъ одного сюда, а другого — туда.

Когда аббатъ поужиналъ и порядочная часть ночи уже миновала, всѣ разошлись на покой. Алессандро спросилъ хозяина, гдѣ можетъ онъ самъ расположиться на ночлегъ.

— Этого я, право, не знаю, — отвѣчалъ хозяинъ. — Ты видишь, весь домъ полонъ, и я со своими домашними принужденъ спать на доскахъ; впрочемъ, въ комнатѣ аббата есть нѣсколько клѣтушекъ, куда я могу провести тебя, устрой себѣ тамъ постель и переночуй какъ-нибудь.

— Какъ же мнѣ войти въ комнату аббата? — возразилъ Алессандро. — Она такъ мала, что я даже не могъ помѣстить туда ни одного монаха, изъ-за ея тѣсноты; еслибъ я подумалъ о томъ раньше, когда прибивали занавѣси, я положилъ бы тутъ его монаховъ, а самъ устроился бы тамъ, гдѣ они ночуютъ.

— Дѣло во всякомъ случаѣ, не поправишь, — отвѣчалъ хозяинъ, — ты можешь отлично, если захочешь, улечься тамъ: аббатъ спитъ со спущеннымъ пологомъ, я принесу тебѣ тихонько матрасикъ, и спи себѣ.

Алессандро увидалъ, что все это возможно сдѣлать, ни мало не безпокоя аббата, а потому согласился и, какъ только могъ, тихохонько улегся тамъ.

Но аббатъ, который еще не спалъ, сильно волнуемый своими новыми, ощущеніями, слыхалъ все, что говорилъ Алессандро съ хозяиномъ и замѣтилъ также, гдѣ юноша расположился. Онъ несказанно обрадовался этому и началъ твердить про себя.

— Богъ посылаетъ мнѣ теперь прекраснѣйшій случай для выполненія моихъ желаній, и если я имъ не воспользуюсь, то не скоро мнѣ представится такая удобная минута.

Итакъ, онъ рѣшилъ непремѣнно воспользоваться случаемъ и, когда все въ домѣ, казалось, заснуло, онъ вполголоса позвалъ Алессандро и сказалъ, чтобы тотъ легъ съ нимъ рядомъ; послѣ многочисленныхъ отговорокъ, Алессандро, дѣйствительно, раздѣлся и легъ.

Аббатъ, положивъ ему руку на грудь, сталъ тогда водить по ней; Алессандро былъ этимъ чрезвычайно удивленъ и заподозрилъ, не постыдное ли влеченіе заставляетъ аббата поступать такимъ образомъ. Но тотъ внезапно угадалъ это подозрѣніе, вѣроятно, по какому-нибудь движенію Алессандро, и улыбнулся въ отвѣтъ: онъ схватилъ его правую руку и, быстро скинувъ сорочку, приложилъ ее къ своей собственной груди, говоря:

— Алессандро, оставь свои глупыя мысли и, прикоснувшись сюда, узнай мою тайну!

Рука Алессандро, положенная на грудь аббата, ощутила два круглыя и, вмѣстѣ съ тѣмъ, нѣжныя возвышеньица, на ощупь словно выточенныя изъ слоновой кости; онъ сразу догадался, что передъ нимъ женщина и, не ожидая дальнѣйшаго приглашенія, обнялъ ее и хотѣлъ поцѣловать; но она ему молвила:

— Прежде, чѣмъ ты сблизишься со мной, выслушай, что я хочу тебѣ сказать. Теперь ты знаешь, что я не мужчина, а женщина; дѣвицей оставила я родительскій домъ и поѣхала къ папѣ, чтобъ онъ выдалъ меня замужъ; на твое ли счастье, или на мое несчастье, но полюбила тебя съ перваго взгляда и до того горюю, что ни одна еще женщина такъ не любила мужчины; поэтому я твердо рѣшилась избрать тебя и никого другого супругомъ, а если ты не хочешь сдѣлаться моимъ мужемъ, то уходи сейчасъ же и ложись на свое мѣсто!

Алессандро, хотя и не зналъ, кто она такая, но, имѣя въ виду ея свиту, рѣшилъ, что она благородная и богатая дама; вдобавокъ онъ видѣлъ ея чудную красоту, а потому, не особенно долго раздумывая, отвѣчалъ, что если ей это угодно, то ему даже очень пріятно.

Тогда она сѣла на кровать передъ столикомъ, на которомъ стояло Распятіе Спасителя, и надѣла ему кольцо на палецъ; такъ они обручились другъ съ другомъ, а затѣмъ обнялись и провели остатокъ ночи въ волшебныхъ и обоюдныхъ ласкахъ.

Условившись о способѣ и порядкѣ дальнѣйшихъ дѣйствій, Алессандро, при наступленіи дня, всталъ и вышелъ изъ комнаты такъ же тихо, какъ вошелъ; никто и не зналъ, гдѣ онъ провелъ ночь.

Преисполненный блаженства, продолжалъ онъ свой путь. Спустя много дней, они, наконецъ, достигли Рима. Отдохнувъ здѣсь нѣсколько сутокъ, аббатъ, въ сопровожденіи двухъ своихъ рыцарей и Алессандро, предсталъ передъ папой. Оказавъ ему подобающіе знаки почтенія, онъ обратился къ папѣ со слѣдующей рѣчью:

— Святой отецъ, вамъ болѣе чѣмъ кому-нибудь должно быть извѣстно, что каждый человѣкъ, питающій желаніе жить добродѣтельно, долженъ избѣгать, по возможности, всякихъ случайностей, которыя могли бы соблазнить его къ иному образу жизни; также и я: хотя и стремлюсь къ добродѣтели, а вполнѣ могла бы совратиться съ пути добродѣтели; поэтому, нарядившись, какъ видите, въ это платье, я и бѣжала тайкомъ съ большею частью своихъ сокровищъ отъ моего отца, короля Англіи, такъ какъ онъ хотѣлъ выдать меня замужъ за совершенно дряхлаго шотландскаго короля; я же молода, какъ вы видите; я рѣшила было обратиться къ вамъ, чтобы ваше святѣйшество избрали мнѣ супруга. За этимъ я и пустилась сюда въ путь. Не столько преклонный возрастъ шотландскаго короля побудилъ меня къ побѣгу, сколько опасенія, чтобы, въ замужествѣ съ нимъ, мои слабыя, юныя силы не привели меня къ чему-нибудь противному божественнымъ законамъ и чести королевскаго рода отца моего. Но въ то время, какъ я ѣхала съ такими намѣреніями, Господь, лучше всѣхъ вѣдающій, что намъ на благо, по Своему милосердію, вѣроятно, послалъ мнѣ навстрѣчу того, кто, по Его предопредѣленію, долженъ быть моимъ суженымъ, а именно вотъ этого юношу, — она указала на Алессандро, — котораго вы видите рядомъ со мной. Его блестящія качества и благородныя манеры дѣлаютъ его достойнымъ любой знатной дамы, хотя онъ по своему происхожденію и не королевской крови. Всетаки я избрала его, его хочу и никого другого, каково бы ни было о томъ мнѣніе моего отца и всѣхъ прочихъ. Итакъ, главное основаніе, ради котораго я предприняла свое путешествіе, не имѣетъ ужъ болѣе мѣста. Тѣмъ не менѣе я пожелала всетаки его довершить, чтобы посѣтить всѣ святыни и почитаемыя всюду мѣста, которыми изобилуетъ этотъ городъ, чтобы увидѣть также ваше святѣйшество, а главное затѣмъ, чтобы бракъ мой съ Алессандро, заключенный передъ лицомъ единаго Бога, былъ освященъ вами и оглашенъ передъ всѣми. Я смиренно прошу васъ отнестись благосклонно къ тому, что было такъ угодно Господу и мнѣ, и осчастливить насъ вашимъ благословеніемъ; съ нимъ мы будемъ болѣе увѣрены и въ благоволеніи Того, Чьимъ намѣстникомъ вы являетесь, и будемъ жить оба, прославляя Бога, и васъ до послѣдняго нашего часа.

Алессандро былъ необычайно удивленъ, услыхавъ, что его нареченная — дочь англійскаго короля, и втайнѣ былъ этимъ чрезвычайно обрадованъ. Еще болѣе изумились два рыцаря и пришли въ такое негодованіе, что не находись передъ папой, они навѣрное что-нибудь сдѣлали бы Алессандро, а можетъ быть, и принцессѣ. Да и самъ папа порядочно удивился и наряду принцессы, и ея выбору; однако, понимая, что сдѣланнаго не воротишь, рѣшилъ исполнить ея просьбу. Прежде всего онъ успокоилъ двухъ рыцарей, замѣтивъ ихъ волненіе, и отпустилъ ихъ, помиривъ съ принцессой и Алессандро; затѣмъ приказалъ сдѣлать всѣ нужныя приготовленія, и въ назначенный день, на великолѣпное празднество, къ которому были приглашены всѣ кардиналы и многіе другіе знатные сановники, предстала королевская дочь въ царственномъ одѣяніи; она была такъ хороша и привѣтлива, что справедливо возбудила всеобщій восторгъ. Также и Алессандро явился въ блестящей одеждѣ и никто, по его виду и манерамъ, не принялъ бы его за юношу, отдававшаго деньги въ ростъ, а скорѣе за какого-нибудь королевича. Оба рыцаря оказывали ему теперь всяческій почетъ. Папа приказалъ совершить сначала съ большою торжественностью помолвку, а потомъ справили великолѣпную свадьбу; наконецъ, папа благословилъ всѣхъ и отпустилъ.

Уѣхавъ изъ Рима, Алессандро съ супругою пожелали отправиться во Флоренцію, куда молва принесла уже вѣсть объ ихъ бракѣ. Здѣсь они были встрѣчены жителями съ величайшими почестями. Принцесса освободила изъ заключенія троихъ братьевъ, уплативъ всѣ долги ихъ и снова вернувъ имъ и ихъ женамъ всѣ прежнія владѣнія. Сдѣлавъ это, они, благословляемые всѣми, оставили Флоренцію, захвативъ съ собою и Аголанте. По пріѣздѣ въ Парижъ, молодые торжественно были приняты французскимъ королемъ, а отсюда два рыцаря направились въ Англію, и хлопотали до тѣхъ поръ, пока король не возвратилъ имъ своей милости и не принялъ у себя блестящимъ образомъ дочь и зятя. Послѣдняго онъ торжественно посвятилъ въ рыцарскій санъ и пожаловалъ ему графство Корнвальское.

Алессандро повелъ дѣло такъ искусно, что ему удалось возстановитъ миръ между отцомъ и сыномъ; это доставило большое счастье всему острову и снискало ему любовь и благодарность всѣхъ жителей. Аголанте получилъ всѣ деньги, которыя имъ задолжали, и вернулся во Флоренцію чрезвычайно богатымъ, удостоившись еще предварительно отъ графа Алессандро тоже посвященія въ рыцари. Съ тѣхъ поръ графъ доблестно жилъ съ своею супругой и, какъ нѣкоторые утверждаютъ, завоевалъ впослѣдствіи, благодаря своему уму и отвагѣ, при помощи тестя Шотландію, въ которой былъ даже коронованъ.

‎ Обѣднѣвшій Ландольфо Руффоло становится корсаромъ, но, пойманный генуэзцами, попадаетъ въ море и спасается на ларцѣ, наполненномъ драгоцѣнными камнями. Его принимаетъ къ себѣ въ Корфу одна женщина и, обогащенный, онъ возвращается домой.

Рядомъ съ Пампинеей сидѣла Лауретта и, замѣтивъ, что та дошла до счастливаго конца новеллы, не мѣшкая, начала говорить такъ:

— Прекраснѣйшія дамы! Нѣтъ, по моему мнѣнію, болѣе величественнаго дѣйствія Фортуны, чѣмъ возвышеніе кого-либо изъ крайней нищеты до королевскаго престола, какъ это случилось въ разсказѣ Пампинеи съ ея Алессандро. Такъ какъ каждый изъ насъ долженъ повѣствовать на предложенную тему, то не постѣсняюсь и я разсказать одну новеллу, которая, хотя и заключаетъ въ себѣ большія несчастія, но не имѣетъ такого блестящаго окончанія. Я хорошо знаю, меня будутъ слушать съ меньшимъ вниманіемъ, но я не могу ничего перемѣнить въ разсказѣ, а потому пусть меня простятъ.

Считается, что морской берегъ между Реджо и Гаэтой самая прелестная часть Италіи; здѣсь, недалеко отъ Салерно, находится возвышенность, обращенная къ морю и называемая цѣпью Амальфи; эта мѣстность усѣяна небольшими селеніями, садами и фонтанами; тутъ все живутъ богачи, необыкновенно успѣшно занимающіеся торговлей. Между здѣшними поселеніями есть одно, называемое Равелло, гдѣ и теперь найдутся богатые люди, а въ то время жилъ богатѣйшій купецъ Ландольфо Руффолло. Ему, однако, малымъ казалось его состояніе; онъ захотѣлъ его удвоить, но чуть и самъ не погибъ со своими сокровищами. Какъ обыкновенно дѣлаютъ купцы, разсчитавъ все заранѣе, онъ пріобрѣлъ громадное судно, нагрузилъ его на всѣ наличныя деньги разными товарами и отправился въ Кипръ. Но тутъ онъ увидалъ, что пришло туда много и другихъ судовъ съ такими же товарами, какъ у него; изъ этого вышло, что ему не только не удалось расторговаться привезенными товарами, но, для сбыта, пришлось ихъ чуть не выбросить даромъ. Въ итогѣ онъ едва совсѣмъ не разорился. Находясь вслѣдствіе этого въ сильномъ уныніи, не зная, чтб дѣлать и, видя, что изъ богатѣйшаго человѣка онъ станетъ скоро чуть не нищимъ, Ландольфо рѣшилъ либо погибнуть, либо возмѣстись грабежомъ понесенные убытки, лишь бы не возвращаться бѣднымъ туда, откуда уѣхалъ богачемъ. Найдя покупщика на свой громадный корабль, онъ на полученныя деньги, а также вырученныя отъ продажи товара, купилъ небольшое разбойничье судно, уснастилъ его всѣмъ необходимымъ для подобной службы, отлично вооружилъ и сталъ живиться добычею отъ грабежа, нападая на всѣхъ, въ особенности же на турокъ. Въ пиратствѣ, Фортуна была къ нему несравненно благосклоннѣе, чѣмъ въ мирной торговлѣ. Онъ чуть ли не въ одинъ годъ ограбилъ и захватилъ столько турецкихъ судовъ, что не только вполнѣ наверсталъ свои торговыя потери, но даже удвоилъ прежнее богатство. Тогда, наученный предъидущею неудачею, сознавая, что хватитъ съ него, и не желая испытать вторично несчастія, онъ сказалъ самому себѣ, что на его вѣкъ достаточно того, что есть; поэтому онъ рѣшилъ вернуться со своимъ богатствомъ домой; но, опасаяся сбывать здѣсь награбленный товаръ, онъ не позаботился обратить его въ деньги, и съ тѣмъ самымъ судномъ, на которомъ его добылъ, пустился на веслахъ въ обратный путь.