Когда онъ былъ уже въ Архипелагѣ, вдругъ поднялся сирокко, не только дувшій ему навстрѣчу, но и вздымавшій громадныя волны. Его утлое судно не въ состояніи было выдержаъ ихъ, а потому онъ завернулъ въ морскую бухту, гдѣ находился островокъ, и, приставъ тамъ, укрылся отъ вѣтра, разсчитывая дождаться болѣе благопріятной погоды.

Въ этой же бухтѣ неподалеку стояли двѣ крупныхъ генуэзскихъ барки. Онѣ плыли изъ Константинополя и, тоже скрываясь отъ бури, загнавшей въ бухту Ландольфо, съ трудомъ лишь добрались сюда. Люди на этихъ баркахъ, увидѣвъ суденышко, спросили, куда оно идетъ и кому принадлежитъ; зная по наслышкѣ, что хозяинъ его человѣкъ богатый, они задумали взять судно въ плѣнъ; это былъ народъ алчный и хищный по натурѣ. Оставивъ на берегу нѣсколько человѣкъ съ самострѣлами и хорошимъ оружіемъ, они размѣстили ихъ такъ, что никто не могъ сойти съ судна, если не хотѣлъ быть разстрѣляннымъ; сами же, пользуясь прибоемъ, причалили въ лодкахъ къ суденышку Ландольфо, которое безъ особеннаго труда и въ короткое время захватили со всѣмъ экипажемъ, такъ что никто не ускользнулъ отъ нихъ; перевезя на одну изъ своихъ барокъ Ландольфо и всю добычу, самое судно они затопили, а на хозяинѣ оставили одну жалкую куртку. На слѣдующій день вѣтеръ перемѣнился, барки направились на парусахъ къ западу и преблагополучно плыли весь этотъ день; къ вечеру поднялся, однако, сильный вѣтеръ и громадными валами разъединилъ обѣ барки.

Впхрь былъ такъ силенъ, что барка, на которой находился несчастный Ландольфо, съ размаху хватилась объ отмель за островомъ Кефалоніей и, какъ стаканъ о стѣну, разбилась вдребезги. Море, какъ водится въ такихъ случаяхъ, пестрѣло плававшимъ товаромъ, шкатулками, столами и проч. Была глухая ночь; бездна вздымалась и клокотала; тѣмъ не менѣе находившіеся на суднѣ несчастливцы, плававшіе теперь, кто какъ умѣлъ, стали хвататься за все, что случайно подплывало къ нимъ близко. Между этими горемыками былъ и Ландольфо. Наканунѣ онъ не разъ призывалъ къ себѣ смерть, говоря, что предпочитаетъ ее возвращенію домой голякомъ; но, взглянувъ смерти въ глаза, онъ испугался и, когда ему, наравнѣ съ прочими, подвернулся подъ руку столъ, онъ уцѣпился за него. Поудобнѣе усѣвшись на столъ верхомъ, онъ чувствовалъ лишь, какъ Исправлена опечатка: морѣ море и вѣтеръ швыряютъ его то туда, то сюда; такъ онъ носился до разсвѣта; оглядѣвшись, онъ, однако, не увидѣлъ ничего, кромѣ, моря да облаковъ, да еще ларца, колыхавшагося по волнамъ; онъ боялся, что этотъ ларецъ, натолкнувшись на него, пожалуй, стряхнетъ его и потопитъ. И всякій разъ, какъ ларецъ приближался къ нему, онъ отталкивалъ его рукой, хоть и мало у него было силы; но, словно по волѣ рока, вдругъ налетѣлъ сильный шквалъ, взбудоражилъ все море и такъ сильно ударилъ въ ларецъ, а ларецъ въ столъ, на которомъ сидѣлъ Ландольфо что онъ разомъ перевернулся, и Ландольфо пошелъ ко дну. Однако, скорѣй силою страха, чѣмъ мышцъ, вынырнулъ онъ на поверхность и увидалъ, что столъ уже далеко отъ него. Боясь, что не будетъ въ силахъ до него добраться, Ландольфо подплылъ поближе къ ларцу и, приникнувъ грудью къ его крышкѣ, сталъ направлять его, насколько могъ, руками. Такимъ-то образомъ, бросаемый моремъ изъ стороны въ сторону, не зная рѣшительно, гдѣ онъ, и не видя ничего, кромѣ моря, Ландольфо промучился цѣлый день и всю слѣдующую ночь. При наступленіи новаго дня онъ сталъ похожимъ на губку, прилипнувъ крѣпко, обѣими руками къ краямъ ларца, какъ обыкновенно впиваются утопающіе, когда что-нибудь схватятъ. Но тутъ по волѣ Господней или силою вѣтра прибило его къ берегу острова Корфу, гдѣ случайно одна бѣдная женщина мыла и чистила свою посуду пескомъ и водою. Когда она увидала приближавшагося Ландольфо, представлявшагося чѣмъ-то безформеннымъ, то испугалась и съ крикомъ отбѣжала назадъ. Онъ уже не могъ говорить и мало что видѣлъ, а потому и не сказалъ ей ничего; но какъ только волнами принесло его къ берегу, она распознала форму ларца, а, вглядѣвшись попристальнѣе, различила сначала руки, вцѣпившіяся въ крышку, а потомъ увидала лицо и сообразила въ чемъ дѣло. Движимая состраданіемъ, она прошла нѣсколько шаговъ по морю, которое уже притихло, ухватила несчастнаго за волосы и вытащила его съ ларцомъ на берегъ. Съ трудомъ отцѣпила она его руки отъ ящика и, поставивъ послѣдній на голову одной изъ своихъ дочерей, случившейся тутъ же, понесла Ландольфо, какъ малаго ребенка, по берегу и посадила его въ чанъ; тутъ она такъ его терла и мыла горячей водою, что къ нему вернулось утраченное тепло, а мало-по-малу и ослабѣвшія силы. Когда ей показалось, что довольно, она вытащила Ландольфо изъ чана, слегка подкрѣпила его добрымъ виномъ и лепешками и нѣсколько дней ухаживала за нимъ. Онъ, придя въ себя, тотчасъ узналъ, гдѣ находится. Добрая женщина сочла тогда своею обязанностью возвратить ему ларецъ, который спасъ его, и отпустить его во-свояси.

Онъ ничего не помнилъ о ларцѣ, но всетаки взялъ, когда добрая женщина предложила его, полагая, что какъ бы мало онъ ни стоилъ, все же доставитъ ему пропитаніе въ теченіе нѣсколькихъ дней. Найдя его, однако, весьма легкимъ, онъ нѣсколько разочаровался въ своихъ надеждахъ; тѣмъ не менѣе, когда его спасительницы не было дома, онъ открылъ ларецъ, желая взглянуть, чтб тамъ находится, и увидалъ множество драгоцѣнныхъ камней въ оправѣ и безъ оправы; онъ немножко понималъ въ этомъ толкъ и призналъ въ нѣкоторыхъ изъ камней высокое достоинство; возблагодаривъ Бога, не пожелавшаго его покинуть, Ландольфо окончательно воспрянулъ духомъ; но, какъ человѣкъ, въ короткое время уже дважды подвергавшійся жестокимъ превратностямъ, онъ боялся и третьяго несчастья; сообразивъ, что необходимо быть крайне осторожнымъ, чтобы довезти эти сокровища до дому, онъ какъ можно тщательнѣе завернулъ ихъ въ разныя тряпицы и потомъ сказалъ доброй женщинѣ, что не имѣетъ болѣе надобности въ ларцѣ, но что ему нуженъ мѣшокъ. Та охотно исполнила его просьбу, и Ландольфо, горячо поблагодаривъ за всѣ благодѣянія, съ котомкой за спиной распростился съ ней; сѣвъ затѣмъ на барку, онъ пріѣхалъ въ Бриндизи, а оттуда берегомъ добрался и до Трани, гдѣ встрѣтилъ своихъ земляковъ, суконщиковъ. Они пріодѣли его, когда онъ разсказалъ имъ всѣ свои приключенія, кромѣ эпизода съ ларцомъ. Затѣмъ они дали ему лошадь и провожатаго до Равелло, куда онъ, по его словамъ, хотѣлъ вернуться.

Считая себя, наконецъ, внѣ опасности, Ландольфо возблагодарилъ Бога, приведшаго его сюда, развязалъ мѣшочекъ и, разсмотрѣвъ съ величайшею тщательностью каждый предметъ, нашелъ, что у него столько камней и они такъ хорошо отдѣланы, что если продать ихъ за надлежащую цѣну, такъ онъ станетъ вдвое богаче, чѣмъ былъ при отъѣздѣ. Найдя возможность сбыть эти драгоцѣнности, Ландольфо послалъ кругленькую сумму въ Корфу, въ награду за услуги, оказанныя ему доброй женщиной, вытащившей его изъ воды, а затѣмъ въ Трани, тѣмъ, кто одѣлъ его; остальное, не желая болѣе торговать, онъ сохранилъ при себѣ и прожилъ въ достаткѣ до конца дней своихъ.

‎ Андреуччо изъ Перуджи пріѣхалъ въ Неаполь покупать лошадей и въ одну ночь подвергся тремъ опаснымъ несчастіямъ; однако, отъ всѣхъ ихъ избавился и съ рубиномъ вернулся домой.

Найденные камни Ландольфо, — начала свое повѣствованіе Фіамметта, — напомнили мнѣ объ одномъ разсказѣ, заключающемъ въ себѣ не менѣе опасностей, чѣмъ исторія Лауретты, но онъ тѣмъ разнится отъ нея, что тамъ дѣло длилось, вѣроятно, нѣсколько лѣтъ, а тутъ услышите, что все совершилось въ теченіе одной ночи.

Жилъ въ Перуджи одинъ юноша, по имени Андреуччо ди Пьетро, конскій барышникъ. Услыхавъ, что въ Неаполѣ хорошо торгуютъ лошадьми, онъ положилъ въ кошелекъ пятьсотъ золотыхъ флориновъ и, хотя до тѣхъ поръ ни разу не оставлялъ родины, отправился туда вмѣстѣ съ другими торговцами. Онъ прибылъ къ мѣсту въ воскресенье вечеромъ, прямо ко всенощной и, разспросивъ хорошенько хозяина, отправился на слѣдующее утро на торги. Много лошадей пересмотрѣлъ онь и нѣкоторыя понравились ему. Ко всѣмъ онъ прицѣнялся, но ни на одной не могъ остановиться. Чтобы показать, что у него есть деньги, онъ, какъ неосторожный новичекъ, нѣсколько разъ въ присутствіи прохожихъ вытаскивалъ свой кошелекъ съ имѣвшимися въ немъ червонцами. Въ то время, какъ онъ показывалъ кошелекъ, случайно проходила мимо молодая и прелестная сициліанка, готовая, однако, за небольшое вознагражденіе угодить каждому мужчинѣ. Незамѣченная, она прошла близъ него, заглянула въ его кошелекъ и тотчасъ подумала: «Если бы мнѣ эти деньги, кому бы жилось лучше меня!»

Съ этой дѣвицей шла старуха, тоже сициліанка, которая, увидавъ Андреуччо и пропустивъ дѣвицу впередъ, бросилась нѣжно обнимать юношу. Дѣвушка, видя это, отошла, ни слова не говоря, къ сторонкѣ и ждала ее. Андреуччо же, обернувшись къ старухѣ и узнавъ ее, очень обрадовался; та пообѣщала придти къ нему въ гостинницу, а пока, не тратя лишнихъ словъ, простилась съ нимъ. Андреуччо началъ опять прицѣняться къ лошадямъ, но такъ ничего и не купилъ въ то утро.

Дѣвица, видѣвшая сначала кошелекъ Андреуччо, а затѣмъ знакомство его со старухой, стада придумывать, нельзя ли какъ-нибудь выманить у него деньги, всѣ или хотя бы часть; поэтому она стала осторожно выспрашивать у старухи, кто онъ такой, откуда, что здѣсь дѣлаетъ и почему старуха его знаетъ? Та сообщила ей о дѣлахъ Андреуччо, и съ такими подробностями, словно онъ самъ ей разсказывалъ, потому что долго жила въ Сициліи у его отца, а затѣмъ — въ Перуджѣ. Она разсказала ей также, куда Андреуччо ушелъ и зачѣмъ пріѣхалъ.

Получивъ полныя свѣдѣнія поименно о родныхъ его, дѣвушка, для удовлетворенія своего алчнаго аппетита, съ тонкимъ лукавствомъ построила на этомъ свой планъ. Вернувшись домой, она задала старухѣ работу на цѣлый день, чтобы та не могла пойти къ Андреуччо и, позвавъ одну изъ своихъ служанокъ, которую хорошо обучила для такого рода услугъ, послала ее вечеромъ въ гостинницу, гдѣ остановился Андреуччо. Придя туда, служанка случайно увидѣла его самого у дверей и освѣдомилась, гдѣ его найти; когда Андреуччо назвалъ себя, она отвела его въ сторону и сказала: «Одна благородная особа изъ здѣшней мѣстности очень желаетъ поговорить съ вами, если это можно». Тотъ, слыша это и почитая себя красавцемъ, сейчасъ же забралъ себѣ въ голову, что эта дама въ него влюблена, какъ будто въ Неаполѣ и красиваго юноши не было кромѣ него. Онъ тотчасъ отвѣчалъ, что готовъ съ ней видѣться, и спросилъ, гдѣ и когда дама хочетъ говорить съ нимъ. Служанка отвѣчала на это: «Сударь, если только вамъ будетъ угодно пожаловать къ ней, она ожидаетъ васъ у себя». Андреуччо тотчасъ, не сказавши ни слова въ гостинницѣ, распорядился: «Такъ ступай же впередъ, а я за тобою».

Служанка привела его къ дому дѣвушки, жившей въ кварталѣ, называемомъ Гадкой Дырой. Насколько кварталъ этотъ былъ пристоенъ, показываетъ уже самое имя; но Андреуччо, ничего о томъ не вѣдая и не подозрѣвая, думалъ, что идетъ въ прекраснѣйшее мѣсто, къ очаровательной женщинѣ, и развязно вошелъ вслѣдъ за служанкой въ домъ. Когда онъ взбирался по ступенямъ, служанка позвала уже свою госпожу, говоря: «Вотъ Андреуччо!» И онъ увидѣлъ, что дама ждетъ его на верхней площадкѣ. Она была еще очень молода, высока ростомъ и съ прекраснѣйшими чертами лица, въ довольно приличной одеждѣ и украшеніяхъ. Когда Андреуччо приблизился къ ней, она спустилась на три ступени навстрѣчу къ нему, съ раскрытыми объятіями, и, охвативъ его шею, замерла на мгновеніе, словно отъ избытка чувствъ не въ силахъ была вымолвить ни слова; потомъ со слезами она стала цѣловать его въ лобъ и голосомъ, слегка прерывавшимся отъ рыданій, сказала: «О, мой Андреуччо, да будетъ благословленъ твой приходъ!» Изумленный такими нѣжными ласками и совершенно ошеломленный, Андреуччо отвѣтилъ: «Привѣтствую и васъ, благородная дама!» Она взяла его тогда за руку и повела наверхъ, въ свою гостиную, а оттуда, ни слова не говоря, въ свой будуаръ, благоухавшій розами, флеръ д’оранжами и другими ароматами. Тутъ онъ увидалъ прекрасную постель подъ балдахиномъ и много разныхъ платьевъ, висѣвшихъ по тамошнему обычаю на вѣшалкахъ, — вообще довольно красивую и богатую обстановку. Въ виду всего этого, по неопытности, Андреуччо совершенно увѣровалъ, что она несомнѣнно знатнѣйшая дама. Она сѣла съ нимъ рядомъ на скамеечку, находившуюся въ ногахъ ея кровати, и начала говорить ему такъ:

— Андреуччо, ты, навѣрное, дивишься и ласкамъ, которыя я тебѣ расточаю, и слезамъ моимъ, такъ какъ не знаешь меня и, пожалуй, никогда обо мнѣ и не слыхалъ, но скоро услышишь нѣчто такое, что заставитъ тебя еще болѣе удивиться, а именно, что я — твоя сестра; я говорю тебѣ, Богъ даровалъ мнѣ великую милость: прежде чѣмъ умереть, я увидала хоть одного изъ моихъ братьевъ (какъ бы я хотѣла увидѣть ихъ всѣхъ!), поэтому, когда бы ни постигла меня смерть, я всетаки умру утѣшенной. А если ты, можетъ быть, ничего объ этомъ не слыхалъ, такъ я разскажу тебѣ. Пьетро, отецъ твой и мой, какъ увидишь, проживалъ долго въ Палермо и за свою доброту и обходительность пользовался тамъ общимъ расположеніемъ, да и теперь его любятъ всѣ, кто ни зналъ; но между прочими, сильно его любившими, была моя мать, благородная дама, которая была вдовой въ то время. Она привязалась къ нему болѣе всѣхъ, такъ что, позабывъ страхъ передъ отцомъ и братьями и заботу о сохраненіи чести, сблизилась съ нимъ до того, что я родилась отъ нихъ и выросла, видишь какой!

«Потомъ Пьетро пришлось уѣхать изъ Палермо и вернуться въ Перуджу. Онъ оставилъ меня маленькой дѣвочкой съ матерью и затѣмъ никогда, насколько я слышала, не вспоминалъ ни обо мнѣ, ни о ней. За это я, не будь онъ моимъ отцомъ, сильно укоряла бы его, такъ какъ онъ выказалъ неблагодарность къ моей матери (не говоря уже о любви, какую онъ долженъ бы питать ко мнѣ, какъ къ своей дочери, рожденной не отъ какой-нибудь служанки или погибшей женщины); моя мать предоставила въ его распоряженіе все, что имѣла, и самое себя, не зная даже хорошенько, кто онъ такой, побуждаемая лишь самою преданною любовью; по когда зло сдѣлано и прошло долгое время, то гораздо легче попрекать, чѣмъ что-нибудь поправить; во всякомъ случаѣ дѣло было такъ.

«Онъ оставилъ меня маленькимъ ребенкомъ въ Палермо; я выросла почти такой, какъ теперь, и мать моя, богатая женщина, отдала меня замужъ за одного жителя Джирженти, благороднаго и хорошаго человѣка: изъ любви къ моей матери и ко мнѣ онъ также поселился въ Палермо. Будучи ярымъ гвельфомъ, вступилъ онъ въ нѣкоторыя сношенія съ нашимъ королемъ Карломъ, но объ этомъ провѣдалъ король Федериго I еще раньше, чѣмъ они возымѣли дѣйствіе. Мужу пришлось бѣжать въ Сицилію въ то время, какъ я думала сдѣлаться самою знатной дамой, какихъ и не бывало на островѣ. Захвативъ съ собой немного вещей, какія мы могли взять (говорю немного по отношенію къ множеству того, что у насъ имѣлось), мы отплыли отъ берега и отъ нашего палаццо и пристали къ такой странѣ, гдѣ король Карлъ оказался настолько милостивъ къ намъ, что возмѣстилъ отчасти убытки, понесенные ради него, пожаловалъ намъ земли, дома и постоянно осыпаетъ и теперь милостями моего мужа, а твоего зятя; ты и сейчасъ можешь это видѣть. Такимъ-то образомъ очутилась я здѣсь, гдѣ, наконецъ, по Божьей милости, а не по твоей, увидала тебя, милый братикъ!» При этихъ словахъ она снова обняла его и, нѣжно плача, поцѣловала его въ лобъ.

Андреуччо, слушая эту басню, такъ складно и послѣдовательно разсказанную, при чемъ у разсказчицы слова ни разу не застревали въ зубахъ и языкъ не подвертывался, вспомнилъ, что вѣдь и въ самомъ дѣлѣ отецъ его жилъ въ Палермо; вдобавокъ онъ зналъ по себѣ, до чего легко влюбляется молодежь. Онъ видѣлъ отрадныя слезы, объятія и кроткіе поцѣлуи, и поэтому считалъ все, что говорилось ею, болѣе чѣмъ достовернымъ; когда же она умолкла, Андреуччо сказалъ ей:

— Вамъ не должно казаться чѣмъ-либо особеннымъ, что я удивляюсь, хотя, по правдѣ говоря, мой отецъ, почему бы тамъ ни было, никогда не говорилъ ни о вашей матери, ни о васъ, или, если и говорилъ, это не дошло до меня; во всякомъ случаѣ я не имѣлъ о васъ никакого понятія, какъ будто васъ вовсе не существовало; тѣмъ дороже для меня совершенно неожиданно найти сестру здѣсь, гдѣ я чувствую себя одинокимъ, и, право, я не знаю такого высокопоставленнаго человѣка, которому вы не были бы дороги, не то что мнѣ, ничтожному купцу. Объ одномъ только прошу васъ — сказать, какъ вы узнали, кто я такой?

— Мнѣ сообщила объ этомъ, — отвѣтила собесѣдница, — сегодня утромъ одна бѣдная женщина, которая часто бываетъ у меня; по ея словамъ, она долго жила съ нашимъ отцомъ въ Палермо и Перуджѣ, и если бы мнѣ не казалось приличнѣе, чтобы ты явился ко мнѣ на домъ, чѣмъ я къ тебѣ, въ чужое помѣщеніе, такъ ужь я давно бы прилетѣла къ тебѣ!

Послѣ этого она начала самымъ тщательнымъ образомъ разспрашивать о всѣхъ его родныхъ поименно. На все это Андреуччо отвѣчалъ, еще болѣе вѣря тому, чему слѣдовало вѣрить поменьше.

Бесѣда ихъ была продолжительна, а жара невыносима; поэтому она велѣла подать греческаго вина и печеній и предложила Андреуччо, который собирался уходить, такъ какъ приближалось время ужина; но она не отпускала его; притворившись глубоко огорченной, она вновь обняла его и воскликнула:

— Ахъ, я несчастная! Теперь я прекрасно вижу, какъ ты мало дорожишь мной; ты не думаешь о томъ, что находишься съ сестрою, никогда тобой невиданной, что ты въ моемъ домѣ, гдѣ долженъ бы и остановиться, пріѣхавъ сюда, и хочешь уйти, чтобы ужинать въ гостинницѣ! Ты отужинаешь, конечно, со мною; хотя мужа и нѣтъ дома, что мнѣ очень досадно, но я, всетаки, какъ хозяйка, сумѣю принять тебя съ честью.

На это Андреуччо, рѣшительно не зная, что отвѣчать, сказалъ:

— Вы дороги мнѣ, какъ и слѣдуетъ быть сестрѣ, но если я не пойду, то меня прождутъ къ ужину цѣлый вечеръ, я поступлю невѣжливо.

— Господи Боже, — возразила она, — неужели у меня не найдется въ домѣ кого послать для увѣдомленія, чтобы тебя не ждали; хотя съ твоей стороны было бы гораздо учтивѣе увѣдомить твоихъ товарищей, чтобы они приходили ужинать сюда, а затѣмъ, если бы ты всетаки захотѣлъ уйти, вы отправились бы цѣлой компаніей.

Андреуччо отвѣтилъ, что не расположенъ видѣть пріятелей сегодня вечеромъ, но если ей угодно, онъ исполнитъ ея волю.

Тогда она сдѣлала видъ, что послала въ гостинницу сказать, чтобы его не ждали къ ужину; потомъ, послѣ многихъ разговоровъ, они сѣли за ужинъ, блестяще сервированный и состоявшій изъ многихъ блюдъ; она хитро затянула его до самой глухой ночи. Поднявшись изъ-за стола, Андреуччо хотѣлъ снова уйти, но она заявила, что этого не допуститъ:

— Неаполь не такая страна, чтобы ходить по ней среди темной ночи, особенно нездѣшнимъ.

И какъ посылала сказать, чтобы его не ждали къ ужину, такъ и теперь сдѣлала видъ, что отправила увѣдомленіе въ гостинницу. Онъ, вѣря этому и находя удовольствіе, вслѣдствіе ложнаго убѣжденія, въ ея обществѣ, остался съ нею.

Итакъ, послѣ ужина снова потянулись различные долгіе разговоры и не безъ основанія. Когда уже часть ночи миновала, она велѣла мальчику провести Андреуччо въ его комнату и указать, если ему что понадобится, сама же отправилась со служанками въ другую комнату.

Жара была страшная; по этой причинѣ Андреуччо, оставшись одинъ, мигомъ сбросилъ куртку и стащилъ съ ногъ штаны. Онъ положилъ все это въ изголовьѣ постели. Чувствуя естественную потребность облегчить желудокъ отъ излишняго бремени, онъ спросилъ у мальчика, гдѣ это совершается. Тотъ указалъ ему выходъ въ одномъ углу комнаты и сказалъ: «Ступайте туда». Андреуччо смѣло прошелъ куда слѣдовало, но случайно поставилъ одну ногу на доску, которая съ противоположной стороны была оторвана отъ балки, и полетѣлъ внизъ вмѣстѣ съ нею. Богъ былъ къ нему настолько милосердъ, что онъ не причинилъ себѣ ни малѣйшаго ушиба при паденіи, хотя и свалился съ порядочной высоты, но весь вымазался въ нечистотахъ, которыми было полно это мѣсто. Чтобы вы лучше поняли сказанное и послѣдующее, я разскажу, какъ было устроено это мѣсто. Оно занимало, какъ это часто мы видимъ, узкое пространство между двумя домами. На двухъ перекладинахъ, тянувшихся наверху отъ одного дома къ другому, было прибито нѣсколько досокъ и устроено сидѣнье. Съ одной изъ такихъ досокъ и полетѣлъ Аидреуччо. Очутившись такимъ образомъ въ ямѣ и скорбя о случившемся, онъ началъ звать мальчика, но послѣдній, едва лишь услыхалъ его паденіе, какъ побѣжалъ доложить барынѣ. Та влетѣла стрѣлой въ его комнату и начала быстро шарить, тутъ ли его платье, пока не нашла его и спрятанныя въ немъ деньги, которыя онъ, никому не довѣряя, по глупости, всегда носилъ при себѣ. Захвативъ то, ради чего она, жительница Палермо, сдѣлалась сестрицей перуджинца и устроила эту ловушку, дѣвица, не заботясь болѣе о юношѣ, пошла и замкнула поскорѣе дверь, черезъ которую онъ вышелъ, передъ тѣмъ какъ упасть.

Андреуччо, не слыша никакого отвѣта, началъ кричать громче; однако, все было напрасно. Въ него уже закралось подозрѣніе и, слишкомъ поздно начавъ угадывать обманъ, онъ перескочилъ черезъ стѣнку, отдѣлявшую эту яму отъ улицы, и вышелъ на дорогу, къ дверямъ того дома, который хорошо разглядѣлъ. Долго и тщетно вопилъ онъ тамъ и стучался. Тогда онъ заплакалъ, вполнѣ убѣдившись въ своемъ злополучіи, и сталъ приговаривать: «О, я несчастный, въ такое короткое время я лишился и 500 флориновъ, и сестры». Послѣ многихъ другихъ подобныхъ причитаній, онъ снова началъ колотить въ дверь и шумѣть. Андреуччо такъ старался, что многіе изъ ближайшихъ сосѣдей проснулись изъ-за шуму, поднялись, и одна изъ служанокъ обманщицы, на видъ совсѣмъ сонная, показалась у окна и сказала въ сердцахъ:

— Кто тамъ стучится?

— Какъ, — сказалъ Андреуччо, — развѣ ты меня не узнаешь? Я Андреуччо, братъ госпожи Фіердолизо.

— Милый человѣкъ, — возразила служанка, — ты много выпилъ, ступай и проспись, приходи завтра, я не знаю никакого Андреуччо, и что за чушь ты несешь; ступай-ка съ Богомъ, да ложись спать!

— Почему же, — замѣтилъ Андреуччо, — ты не знаешь, что я говорю; навѣрное знаешь, но если ужъ родные въ Сициліи такъ созданы, что сейчасъ позабываютъ другъ друга, такъ отдай мнѣ, по крайній мѣрѣ, платье, что я у васъ оставилъ, и я уйду съ Богомъ.

На это она, подсмѣиваясь, отвѣчала ему:

— Ты, любезный, должно быть, бредишь!

Сказавъ это, она въ мигъ отодвинулась отъ окна и закрыла его.

Тогда Андреуччо, уже вполнѣ увѣренный въ своей злосчастной судьбѣ, словно обезумѣвъ отъ горя, перешелъ отъ негодованія чуть не къ бѣшенству и задумалъ силой возвратить то, чего не могъ просьбами: онъ схватилъ большой камень и, колотя еще крѣпче, чѣмъ прежде, началъ страшно ломиться въ дверь. Тогда многіе изъ сосѣдей, уже проснувшіеся и вставшіе, думая, что это какой-нибудь нахалъ выдумываетъ разныя небылицы, чтобы надоѣдать скромной женщинѣ, возмущенные стукомъ, который онъ производилъ, всѣ высунулись въ окна и, словно собаки съ одного двора, дружно преслѣдующія чужую, начали кричать:

— Что это за невѣжество приходить въ такой часъ къ дому порядочной женщины и городить ей всякій вздоръ! Ну, убирайся же съ Богомъ, любезный, ложись спать, сдѣлай милость! Если тебѣ что-ннбудь нужно отъ нея, такъ приходи завтра, а не поднимай переполоха ночью!

Ободренный, вѣроятно, этими словами, одинъ изъ находившихся въ домѣ, а именно любовникъ этой женщины, котораго Андреуччо и не видалъ и о которомъ не слыхалъ раньше, показался въ окнѣ и страшно грубымъ, дикимъ голосомъ заоралъ:

— Кто тамъ такой?

Андреуччо при этомъ возгласѣ поднялъ голову и увидѣлъ, насколько онъ могъ понять, лихого малаго, по всей вѣроятности, съ черной густой бородой, закрывавшей лицо; какъ будто человѣкъ, вставшій съ постели или очнувшійся отъ глубокаго сна, онъ протиралъ себѣ глаза. Не безъ страха отозвался Андреуччо:

— Я братъ той особы, что здѣсь проживаетъ!

Но тотъ не сталъ ждать, пока Андреуччо окончитъ, и еще грубѣе сказалъ:

— Не знаю, право, что меня удерживаетъ спуститься внизъ и влѣпить тебѣ столько палокъ, чтобы ты унялся! Несносный оселъ, пьянъ ты, что ли, что не ложишься спать ночью!

И, захлопнувъ окно, скрылся.

Нѣкоторые сосѣди, лучше знавшіе обстоятельства дѣла, кротко начали уговаривать Андреуччо:

— Ради самого Создателя, ступай себѣ, голубчикъ, когда не хочешь быть убитымъ сегодня же ночью, ступай по добру, по здорову.

Андреуччо былъ испуганъ видомъ и словами грубіяна и тронутъ увѣщаніями тѣхъ, что̀ говорили, какъ ему казалось, изъ желанія добра ему; несказанно скорбя и отчаявшись въ возвращеніи денегъ, направился онъ въ ту сторону, откуда днемъ шелъ вслѣдъ за дѣвочкой. Андреуччо не зналъ, куда идетъ, но хотѣлъ бы вернуться въ гостинницу. Самъ чувствуя отвращеніе къ исходившему отъ него запаху, желая выкупаться и омыться въ морѣ, онъ повернулъ налѣво и пустился по дорогѣ, называемой Каталонской. Подходя уже къ верхнему городу, онъ вдругъ увидалъ передъ собой двоихъ людей, шедшихъ къ нему навстрѣчу съ фонаремъ. Андреуччо испугался, не сыщики ли это или другой кто-нибудь съ недобрыми умыслами, и, желая избѣжать ихъ, спрятался скорѣе въ пустое строеніе, которое увидалъ по близости; но они, какъ нарочно, сюда именно и направлялись. Войдя въ этотъ домъ, одинъ изъ нихъ, сбросивъ съ плечъ какіе-то инструменты, началъ вмѣстѣ съ другимъ ихъ разсматривать, обмѣниваясь по этому поводу различными замѣчаніями. Но вдругъ одинъ промолвилъ:

— Что это значитъ, я слышу страшную вонь, какой еще, кажется, отродясь не нюхнвалъ!

Съ этими словами онъ поднялъ немного фонарь и увидалъ бѣднягу Андреуччо. Изумленные, спросили они оба: «Кто тутъ?» Андреуччо молчалъ; они подступили съ фонаремъ и освѣдомились, что̀ онъ тутъ, такой загаженный, дѣлаетъ. На это Андреуччо разсказалъ имъ безъ утайки все, съ нимъ случившееся. Тѣ, соображая, гдѣ это могло произойти, рѣшили между собой, что навѣрное это было въ домѣ Скарабоне Буттафуоко (Поджигателя), и, обернувшись къ нему, одинъ молвилъ:

— Ну, пріятель, хоть ты и потерялъ свои деньги, возблагодари Бога за то, что провалился и не могъ послѣ вернуться въ домъ. Вѣдь если бы ты не упалъ, будь увѣренъ, едва бы ты уснулъ, какъ былъ бы зарѣзанъ, и вмѣстѣ съ деньгами лишился бы и жизни. Ну, что за радость теперь плакаться; тебѣ не достать больше своихъ денегъ, какъ звѣздъ съ неба, а убить онъ тебя можетъ, когда узнаетъ, что ты о немъ хоть слово пикнулъ. — Сказавъ это, они посовѣтовались между собой и опять обратились къ нему:

— Слушай, намъ тебя жалко стало; хочешь къ намъ пристать и сдѣлать то, что мы задумали? Тогда навѣрняка, пожалуй, на твою долю придется гораздо больше, чѣмъ ты потерялъ.

Андреуччо, дошедшій уже до отчаянія, отвѣчалъ, что согласенъ.

Въ этотъ день похоронили одного неаполитанскаго архіепископа, отца Филиппа Мипутоло. Онъ былъ погребенъ съ блестящими украшеніями на платьѣ и съ рубиновымъ перстнемъ на пальцѣ. Камень въ перстнѣ стоилъ болѣе пятисотъ флориновъ. Вотъ мазурики и намѣревались украсть его; они о своемъ замыслѣ разсказали Андреуччо. Алчность одержала въ немъ верхъ надъ разсудкомъ, и онъ отправился съ ними въ путь. Пока они шли къ собору, отъ Андреуччо такъ сильно разило, что одинъ сказалъ:

— Нельзя ли какимъ-нибудь манеромъ ему пообмыться немного, гдѣ бы то ни было, чтобъ онъ не вонялъ такъ сильно?

— Да вѣдь мы тутъ близко отъ колодца, — отвѣчалъ другой, — тамъ всегда почти есть воротъ и большая бадья; пойдемъ-ка, вымоемъ его поскорѣе.

Но, придя къ колодцу, они увидали, что веревка тамъ есть, а бадья убрана. Тогда они сообща рѣшили привязать его къ веревкѣ и спустить въ колодецъ. Пусть онъ тамъ моется, а когда будетъ готовъ, дернетъ за веревку, они его и вытащатъ. Сказано-сдѣлано. Но, когда они уже спустили его въ колодецъ, случилось такъ, что нѣкоторые служители синьоріи, вслѣдствіе ли жары пли потому, что гнались за кѣмъ-нибудь, почувствовали жажду и пришли къ этому же колодцу напиться. Едва мазурики ихъ увидали, какъ обратились въ бѣгство. Полицейскіе же, пришедшіе пить, не замѣтили ихъ; между тѣмъ въ глубинѣ колодца Андреуччо ужь обмылся и дергалъ за веревку. Тѣ, мучимые жаждой, сложили свои щиты, оружіе и плащи и принялись тащить канатъ, воображая, что къ нему привязана бадья, полная воды. Когда Андреуччо увидѣлъ себя уже близко отъ краевъ колодца, то выпустилъ веревку изъ рукъ и ухватился за стѣнки; они же, увидѣвъ его, до того вдругъ испугались, что, ни слова не говоря, швырнули канатъ и пустились бѣжать. Андреуччо ужасно удивился этому, и, не уцѣпись онъ крѣпко, упалъ бы, пожалуй, на самое дно колодца; не миновать бы ему порядочнаго увѣчья, если не смерти. Но когда онъ вылѣзъ и увидалъ оружіе, котораго, какъ ему извѣстно, товарищи его не носили, то еще больше сталъ удивляться; постоявъ, ничего не понимая, въ раздумьи, и кляня свою участь, онъ порѣшилъ уйти, оставивъ все, какъ было. Андреуччо шелъ, куда глаза глядятъ. Вдругъ на пути онъ снова встрѣчаетъ двухъ своихъ товарищей, шедшихъ вытащить его изъ колодца, а когда увидали, то съ изумленіемъ начали спрашивать, кто же его вытянулъ? Андреуччо отвѣчалъ, что не знаетъ, и разсказалъ имъ по порядку, какъ все было, и что онъ нашелъ у колодца. Смекнувъ въ чемъ дѣло, они разсмѣялись и объяснили ему, какъ все случилось и что за люди тащили его.

Не тратя болѣе словъ, такъ какъ была уже полночь, они направились къ собору. Прокравшись въ него, едва слышно, они подобрались къ громадной мраморной гробницѣ и запустили ломъ подъ тяжеловѣсную крышку. Они приподняли ее какъ разъ настолько, чтобы пролѣзть одному и устроили подпорку. Сдѣлавъ это, одинъ спросилъ: «Кто пойдетъ внутрь?» Другой отвѣчалъ: «Не я». — «И не я», сказалъ первый. «Ступай ты туда, Андреуччо». — «Ни за что», возразилъ онъ. Они же, обратясь къ нему оба, сказали: «Какъ, ты не пойдешь? Коли ты не полѣзешь, ей Богу, мы хватимъ тебя но башкѣ какой-нибудь желѣзкой, такъ что ты и не встанешь!» Андреуччо съ трепетомъ полѣзъ внутрь и думалъ въ это время: «Они меня заставляютъ лѣзть, чтобы потомъ обмануть; когда я передамъ имъ все и буду вылѣзать изъ гробницы, они уйдутъ, а я останусь съ носомъ». Поэтому онъ рѣшилъ добыть прежде всего свою долю. Спустившись къ трупу и вспомнивъ о драгоцѣнномъ перстнѣ, стащилъ его съ пальца архіепископа и надѣлъ на свой, а потомъ передалъ грабителямъ и посохъ, и митру, и перчатки, обобралъ все до рубашки и протянулъ къ нимъ, говоря, что больше ничего нѣтъ. Они же твердили, что долженъ быть перстень и настаивали, чтобы онъ хорошенько пошарилъ, но онъ отвѣчалъ, что ничего не находитъ, хотя и дѣлалъ видъ, что ищетъ, держа ихъ нѣкоторое время въ ожиданіи. Но и они были не менѣе его коварны: повторяя попрежнему, чтобы онъ искалъ хорошенько, и, улучивъ минутку, они вышибли подпорку, державшую крышку гробницы и, убѣжавъ, оставили его внутри. Когда Андреуччо почувствовалъ это, пусть каждый представитъ, каково ему было. Онъ попробовалъ было нѣсколько разъ приподнять крышку и головой и плечами, но тужился напрасно. Тогда, словно подкошенный этой страшной бѣдою, онъ сразу утратилъ сознаніе и рухнулся на неподвижное тѣло покойника. Если бы кто-нибудь увидалъ его въ это время, съ трудомъ разобралъ бы, кто болѣе мертвъ, архіепископъ или онъ. Придя въ себя, онъ началъ рыдать, видя, что ему несомнѣнно предстоитъ одно изъ двухъ: или никто не явится освободить его, и онъ умретъ въ могилѣ отъ голода и смрада, среди червей; или придетъ кто-нибудь, застанетъ здѣсь, и его повѣсятъ, какъ мерзавца.

Съ такими горькими мыслями и смертельной тоской онъ услыхалъ шаги въ соборѣ и звукъ нѣсколькихъ человѣческихъ голосовъ. Насколько онъ могъ понять, они собирались сдѣлать то же, что онъ уже сдѣлалъ со своими товарищами. Страхъ у него отъ этого усилился, но и тѣ, лишь только открыли гробницу и подперли крышку, тотчасъ заспорили, кому входить внутрь: никто не хотѣлъ этого дѣлать. Наконецъ, послѣ долгихъ пререканій, священникъ сказалъ: — «Чего вы боитесь, покойники вѣдь не ѣдятъ людей; я самъ туда полѣзу». — Сказавъ это, онъ навалился грудью на край гробницы, а голову высунулъ наружу, затѣмъ протянулъ уже ноги, чтобы спуститься внизъ. Андреуччо, видя это, поднялся и схватилъ его за ногу, сдѣлавъ видъ, что тащитъ его къ себѣ. Почувствовавъ это, священникъ завопилъ благимъ матомъ и живехонько выскочилъ вонъ. Всѣ прочіе, перепуганные такимъ неожиданнымъ оборотомъ, бросили открытую гробницу и пустились бѣжать, какъ будто за лими гнались тысячи дьяволовъ. Увидя это, Андреуччо, съ неописанною радостью, стремительно выбрался изъ гробницы и вышелъ изъ церкви такимъ же путемъ, какъ пришелъ. Уже бѣлѣлъ день. Шествуя съ перстнемъ на пальцѣ, попрежнему наудачу, онъ случайно вышелъ къ морю и вскорѣ отыскалъ свою гостинницу. Здѣсь онъ засталъ своихъ сожителей и хозяина, всю ночь безпокоившихся объ его участи. Онъ разсказалъ имъ все, съ нимъ случившееся; хозяинъ посовѣтовалъ ему немедленно покинуть Неаполь. Онъ такъ и сдѣлалъ, и вернулся въ Перуджу, превративъ все свое достояніе въ перстень, тамъ, гдѣ собирался накупить лошадей.

‎ Нѣкая Беритола найдена на острова съ двумя молодыми ланями. Она потеряла своихъ двухъ сыновей и отправляется за ними въ Луниджану. Тамъ одинъ изъ сыновей поступаетъ на службу къ синьору этой области, вступаетъ въ связь съ его дочерью и попадаетъ за это въ тюрьму. Сицилія возмущается противъ короля Карла. Сынъ, узнанный матерью, женится на дочери синьора; его братъ также найденъ, и оба вновь занимаютъ высокое положеніе.

Дамы и юноши отъ души посмѣялись надъ несчастьями Андреуччо, разсказанными Фіамметтой и, по окончаніи новелы, по приказу королевы, повела рѣчь Эмилія:

— Важныя и тяжелыя событія являются лишь разными превратностями счастья, о которыхъ, хотя нѣчто и говорится иной разъ, но всетаки умъ нашъ слишкомъ мало занятъ ими: его легко убаюкиваютъ ласки Фортуны; поэтому, я полагаю, никогда не лишнее послушать о томъ и счастливымъ, и обездоленнымъ. Первыхъ это сдѣлаетъ осмотрительными, вторыхъ утѣшитъ, и, хотя порядочно уже о томъ разсказывалось, всетаки и я желаю вамъ повѣдать исторію, столь же правдивую, сколь и трогательную. Хотя у нея и благополучный конецъ, но горе было такъ велико и продолжительно, что едва ли, мнѣ кажется, могло быть когда-нибудь заглажено послѣдовавшею радостью.

Милыя дамы! Вы должны знать, что по смерти императора Федериго II, королемъ Сициліи былъ Манфредъ, при которомъ самое высокое мѣсто занималъ одинъ знатный человѣкъ родомъ изъ Неаполя, по имени Арригетто Капечи. Жена его была красавица, знатная дама, и тоже неаполитанка, по имени Беритола Караччола. Арригетго принялъ въ свои руки управленіе островомъ. Услыхавъ, что король Карлъ I разбилъ и умертвилъ Манфреда подъ Беневентомъ, а все царство покорилъ себѣ, онъ зналъ, что не особенно можно надѣяться на шаткую преданность сициліанцевъ и, не желая вдругъ пристать къ врагамъ своего государя, приготовился бѣжать. Сициліанцы провѣдали объ этомъ, и онъ, равно какъ и многіе друзья и слуги короля Манфреда, были брошены Карломъ въ тюрьму, а затѣмъ этотъ монархъ овладѣлъ и всѣмъ островомъ.

Беритола, не зная, что сталось при такомъ оборотѣ дѣла съ Арригетто, и во всякомъ случаѣ опасаясь случившагося, а также и позора, бросила все имущество и съ однимъ восьмилѣтнимъ своимъ сыномъ Джусфреди, вдобавокъ беременная и совершенно несчастная, сѣла на небольшой корабль и отплыла въ Липари. Тамъ она родила другого мальчика и назвала его Скачатто (Изгнанникъ). Нанявъ ему кормилицу, она опять сѣла со всѣми на корабль, чтобы вернуться въ Неаполь, къ родителямъ, но случилось иначе, чѣмъ она предполагала. Корабль, силою вѣтра, вмѣсто того, чтобы идти на Неаполь, прибило къ острову Понцѣ, гдѣ, укрывшись въ небольшой морской бухтѣ, они стали выжидать благопріятной погоды, для продолженія пути. Беритола, высадившись вмѣстѣ съ другими на островъ и найдя уединенный уголокъ, принялась въ одиночествѣ плакать по своемъ Арригетто. Поступая такъ каждый день, она была всецѣло поглощена своимъ горемъ; между тѣмъ, въ одинъ прекрасный день подплыла къ кораблю корсарская галера и преспокойно всѣхъ ихъ захватила.

Беритола, окончивъ свои дневныя сѣтованія, вернулась на берегъ, чтобы взглянуть, по обыкновенію, на дѣтей, но не нашла ни души. Сначала она этому удивилась, а потомъ, вдругъ понявъ случившееся, вперила глаза въ море и увидала галеру, не особенно еще далеко отплывшую и тянувшую корабль за собою. Тогда она ясно уразумѣла, что вслѣдъ за мужемъ лишилась и дѣтей, и одинокая, бѣдная, всѣми покинутая, не зная, придется ли ей увидѣть ихъ когда-нибудь, еле живая отъ ужаса, призывая къ себѣ и малютокъ и мужа, она упала на песокъ. Здѣсь не было никого, кто бы холодной водой, или иначе какъ-нибудь возвратилъ ей сознаніе. Поэтому духъ ея могъ носиться на свободѣ, гдѣ хотѣлъ. Но, когда утраченное сознаніе, одновременно со слезами и стонами, вновь возвратилось къ ея несчастному тѣлу, она долго еще звала своихъ дѣтей и оглядывала каждую пещеру, разыскивая ихъ; увидѣвъ, наконецъ, что всѣ усилія напрасны и надвигается ночь, она всетаки надѣясь, сама не зная на что, подумала о себѣ и вернулась съ берега въ пещеру, гдѣ имѣла обыкновеніе плакать и горевать. Миновала ночь, полная страха н глубокой тоски; занялся новый день; былъ уже четвертый часъ утра. Беритола, не поужинавъ наканунѣ, ощутила голодъ и начала ѣсть траву. Поѣвъ, сколько могла, она, горько плача, предалась размышленіямъ о своей будущей участи. Пока она такъ грустила, вдругъ увидѣла бѣгущую лань, которая зашла въ сосѣднюю пещеру, немного погодя вновь появилась и начала пробираться къ рощѣ. Беритола встала, вошла сама въ пещеру, изъ которой выбѣжала лань и увидѣла двухъ дѣтенышей, родившихся, вѣроятно, въ тотъ же день; они показались ей милѣй всего на свѣтѣ: у нея оставалось еще молоко въ грудяхъ послѣ недавнихъ родовъ; она нѣжно взяла ихъ и стала кормить. Тѣ не отказались отъ ея услугъ и сосали ее, какъ настоящую мать. Съ тѣхъ поръ они нисколько не отличали Беритолу отъ лани.

Тогда сострадательной женщинѣ показалось, что она нашла себѣ общество въ пустынѣ. Она ѣла траву, пила воду и плакала всякій разъ, какъ вспоминала о мужѣ и дѣтяхъ или о прошлой своей жизни. Рѣшившись жить и умереть здѣсь, Беритола сдружилась съ ланью и ея дѣтенышами.

Живя такимъ образомъ, Беритола одичала. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ случилось, что было занесено сюда одно судно изъ Пизы къ тому мѣсту, куда пристало и прежнее, и стояло тутъ, нѣсколько дней. На немъ находился одинъ знатный маркизъ Куррадо ди Малесинна со своей добродѣтельной и благочестивой супругой. Они возвращались домой изъ путешествія ко всѣмъ святымъ мѣстамъ, находящимся въ Апуліи.

Маркизъ, чтобы разогнать тоску, пошелъ однажды со своей женой и нѣкоторыми близкими прогуляться по острову, захвативъ и собакъ. Недалеко отъ убѣжища, въ которомъ скрывалась Беритола, собаки Куррадо погнались за двумя молоденькими ланями, которыя подросли и паслись тутъ. Преслѣдуемыя собаками, лани побѣжали, конечно, прямехонько къ пещерѣ, въ которой находилась вторая ихъ мать. Увидя это, она вскочила и, схвативъ палку, отогнала собакъ. Подошелъ въ это время Куррадо съ женой, слѣдившіе за собаками, и, увидѣвъ женщину, худую и страшно лохматую, не мало удивились, а она еще больше. Но когда Куррадо, по ея просьбѣ, отозвалъ собакъ, всѣ начали ее упрашивать , чтобъ разсказала, кто она такая и что тутъ дѣлаетъ. Беритола безъ утайки сообщила имъ и свое званіе, и всѣ свои приключенія, и принятое ею суровое рѣшеніе.

Услыхавъ это, Куррадо, отлично знавшій Арригетто Капечи, заплакалъ отъ жалости и началъ отговаривать ее отъ жестокаго намѣренія остаться на островѣ, предлагая доставить ее домой, или держать у себя въ такомъ почетѣ, какъ свою сестру, пока Богъ не дастъ ей болѣе счастливой доли. Женщина не соглашалась на это; тогда Куррадо оставилъ съ ней жену и сказалъ, что пришлетъ сюда чего-нибудь покушать, а такъ какъ она вся обносилась, то пусть маркиза дастъ ей изъ своихъ платьевъ одѣться и употребитъ всѣ усилія, чтобъ увезти ее съ собой.

Молодая дама осталась съ Беритолой и долго съ ней вмѣстѣ плакала о ея несчастіи; затѣмъ велѣла принести ей платья и кушанья, но только съ величайшимъ трудомъ уговорила ее взять одежду и что-нибудь скушать. Наконецъ, послѣ долгихъ упрашиваній, Беритола заявила, что никогда не поѣдетъ туда, гдѣ ее раньше знали; но согласилась отправиться въ Луниджану вмѣстѣ съ двумя молоденькими ланями и ихъ матерью, которая уже вернулась къ тому времени и, къ немалому изумленію маркизы, начала радостно ласкаться къ Беритолѣ.

Подулъ благопріятный вѣтеръ, и Беритола съ Куррадо и женой его взошли на корабль, а съ ними и лань съ дѣтками (изъ-за которыхъ и сама Беритола, такъ какъ не всѣ знали ея имя, была прозвана Кавріолой, т. е. ланью). Съ попутнымъ вѣтромъ всѣ скоро прибыли къ устью Магры, гдѣ, сойдя съ корабля, вступили въ замокъ. Здѣсь супруга Куррадо надѣла на Беритолу вдовье платье, какъ на одну изъ дамъ своего штата. Беритола жила теперь скромно, благородно и послушно, неизмѣнно любуясь своими ланями и заботясь объ ихъ кормѣ.

Корсары, захватившіе въ Понцѣ корабль, привезшій Беритолу, и не замѣтившіе ея на островѣ, приплыли со всѣмъ остальнымъ народомъ въ Геную, гдѣ хозяева галеры подѣлили добычу. Между прочими вещами Гаспаррину д’Оріа досталась мамка съ двумя дѣтьми. Онъ отправилъ ее съ ребятишками къ себѣ въ домъ, предназначая ихъ для разныхъ мелкихъ услугъ, какъ холоповъ. Мамка была безутѣшна, потерявъ свою барыню, и кляня горькую участь, постигшую ее и двухъ дѣтей, не переставала громко голосить, по потомъ увидала, что слезами не поможешь и что ей надо служить вмѣстѣ съ дѣтьми; хотя она была и бѣдной женщиной, но разумной и смѣтливой, поэтому прежде всего подкрѣпилась хорошенько, а затѣмъ, осмотрѣвшись, куда они прибыли, сообразила, что, если дѣти будутъ узнаны, то имъ придется пожалуй, подвергнуться разнымъ непріятностямъ; потомъ она надѣялась, что во всякомъ случаѣ судьба ихъ измѣнится, и если они будутъ живы, то вернутъ себѣ утраченное положеніе; поэтому мамка разсудила никому рѣшительно не открывать, кто они такіе, пока не придетъ время. Она говорила всѣмъ, кто бы ее ни спрашивалъ, что это ея дѣтки, и называла старшаго не Джусфреди, а Джанотто изъ Прочиды, младшему же оставила прежнее имя; съ величайшимъ стараніемъ она объясняла Джусфреди, почему переименовала его, и какой опасности онъ подвергался, если бы его узнали; это повторяла она неоднократно. Мальчикъ былъ понятливъ и исполнялъ все по указанію мудрой кормилицы.

Такъ жили себѣ два мальчугана, прескверно одѣтые, еще хуже обутые, принуждаемые ко всякой грязной работѣ, и жили терпѣливо въ теченіе многихъ лѣтъ, неразлучно съ кормилицей, въ домѣ Гаспаррино. Джанотто уже исполнилось шестнадцать лѣтъ: душа его была благороднѣе, чѣмъ это подобало рабу: его возмущала гнусность холопскаго состоянія; поэтому онъ сѣлъ однажды на галеру, отправлявшуюся въ Александрію и разстался со службой у Гаспаррино. Онъ перепробовалъ много занятій, но нигдѣ не былъ въ состояніи выбиться. Черезъ три или четыре года по отъѣздѣ отъ Гаспаррино, когда Джанотто былъ уже красивымъ, высокимъ юношей, онъ услыхалъ, что его отецъ, котораго онъ считалъ мертвымъ, еще живъ, но находится въ тюрьмѣ и терпитъ всякія лишенія изъ вѣрности королю Карлу. Отчаявшись уже въ удачѣ, юноша сталъ скитаться по свѣту и забрелъ въ Луниджану, гдѣ случилось ему поступить въ услуженіе къ Куррадо Малеспина, которому онъ угождалъ довольно ловко и умѣло. Хотя онъ изрѣдка и видѣлъ свою мать, состоявшую при супругѣ Куррадо, но совершенно не узнавалъ ея, также какъ и она его: до того преобразило ихъ обоихъ время, если сравнить, какими они были и какими увидали, наконецъ, другъ друга.

Между тѣмъ, пока Джанотто состоялъ на службѣ у Куррадо, одна изъ дочерей маркиза, по имени Спина, овдовѣла, лишившись мужа своего Никколо да Гриньяно, и вернулась въ родительскій домъ. Она была достаточно красива, молода и пріятна, и ей было немногимъ болѣе шестнадцати лѣтъ. Случилось ей обратить взоры на Джанотто, а ему — на нее и оба они пламенно полюбили другъ друга. Недолго любовь ихъ оставалась безъ обычныхъ своихъ проявленій, хотя этого никто не примѣчалъ. Ободренные послѣднимъ обстоятельствомъ, они начали соблюдать меньшую осторожность, чего не полагается въ подобныхъ дѣлахъ. Гуляя однажды по прекраснѣйшей рощѣ съ развѣсистыми деревьями, дѣвушка, вмѣстѣ съ Джанотто, отдѣлилась отъ всѣхъ остальныхъ и ушла впередъ. Имъ показалось, что они далеко обогнали другихъ и расположились въ пріятномъ уголкѣ, среди травы и цвѣтовъ, огражденныхъ деревьями. Предаваясь взаимнымъ радостямъ любви, они пробыли здѣсь довольно долгое время, хотя вкушаемое великое наслажденіе показалось имъ мимолетнымъ. Они были пойманы на мѣстѣ преступленія сначала матерью, а потомъ и самимъ Куррадо. Тотъ въ величайшемъ негодованіи отъ видѣннаго, ни слова не говоря, приказалъ своимъ тремъ слугамъ схватить ихъ обоихъ и отвести связанными въ одинъ изъ своихъ замковъ; а самъ, дрожа отъ ярости и гнѣва, пошелъ прочь, намѣреваясь предать ихъ позорной смерти. Хотя и мать тоже была крайне возмущена и считала свою дочь достойной жестокаго наказанія за проступокъ, однако, по нѣкоторымъ словамъ Куррадо поняла, каково было его намѣреніе относительно согрѣшившихъ. Не будучи въ состояніи допустить этого, она поспѣшила къ разгнѣванному мужу и стала молить его, чтобы онъ одумался и не стремился съ такой яростью сдѣлаться подъ старость убійцею дочери и запятнать руки кровью своего слуги: она найдетъ иной способъ утолить его гнѣвъ; можно заточить ихъ въ тюрьму, чтобы они, горюя тутъ, оплакивали содѣянный грѣхъ; благочестивая женщина до тѣхъ поръ твердила это и многое другое, пока не отвратила его умысловъ отъ убійства. Маркизъ приказалъ, чтобы виновные были заключены каждый отдѣльно и строго охранялись; чтобы имъ давалось мало пищи и дѣлалось множество стѣсненій, пока онъ не распорядится иначе. Такъ и было сдѣлано.

Какъ протекала ихъ жизнь въ лишеніяхъ, безконечныхъ слезахъ и еще болѣе безконечномъ постѣ, въ которомъ они не чувствовали надобности, — каждому не трудно себѣ представить.

Наконецъ, Исправлена опечатка: Джонотто Джанотто и Спина провели цѣлый годъ такого тягостнаго существованія, а Куррадо и не вспоминалъ о нихъ. Но случилось, что аррагонскій король Пьетро, сообща съ Джаномъ изъ Прочиды, возмутили Сицилію и отняли ее у короля Карла. Куррадо, будучи гибеллиномъ, очень этому обрадовался. Джанотто, услыхавъ о томъ же отъ одного изъ своихъ стражей, испустилъ глубокій вздохъ и промолвилъ:

— О, несчастный, уже четырнадцать лѣтъ скитаюсь я, бѣдствуя, по свѣту, ничего такъ не ожидая, какъ этой минуты, которая теперь наступила; а между тѣмъ мнѣ уже не на что больше надѣяться: я въ тюрьмѣ и врядъ ли выйду отсюда иначе какъ мертвымъ!

— Какъ, — возразилъ тюремщикъ, — развѣ тебя касается, что дѣлаютъ величайшіе короли! Что же ты сталъ бы дѣлать въ Сициліи?

— Мнѣ кажется, — отвѣчалъ ему Джанотто, — что сердце у меня разрывается, едва вспомню о томъ, чѣмъ былъ тамъ мой отецъ; хотя я былъ еще малымъ ребенкомъ, когда мы бѣжали, всетаки мнѣ помнится, что онъ самъ казался мнѣ государемъ, при жизни короля Манфреда.

— А кто былъ твой отецъ? — продолжалъ разспрашивать тюремщикъ.

— Отца моего, — отвѣчалъ Джанотто, — я могу теперь смѣло назвать, такъ какъ уже подвергся опасности, которой боялся, открывъ его имя: его звали и зовутъ, если живъ, Арригетто Капечи, а мое имя не Джанотто, а Джусфреди. Я ни мало не сомнѣваюсь, что если бы меня выпустили и я вернулся въ Сицилію, то занялъ бы тамъ высокое положеніе.

Тюремщикъ, не допытываясь болѣе, при первомъ удобномъ случаѣ разсказалъ все Куррадо. Тотъ, хотя и сдѣлалъ видъ, что его не занимаетъ это извѣстіе, отправился, однако, къ Беритолѣ и любезно сталъ ее разспрашивать, былъ ли у нея отъ Арригетто сынъ, но имени Джусфреди. Та, расплакавшись, отвѣчала, что если бы живъ былъ старшій изъ ея двухъ сыновей, то его бы такъ звали, и ему было бы 22 года.

Услышавъ эго, Куррадо убѣдился, что это онъ и есть, и тогда ему пришло на умъ, что въ такомъ случаѣ онъ можетъ выказать большое милосердіе и въ то же время смыть свой позоръ и стыдъ дочери: стоитъ только выдать ее за Джусфреди замужъ. Въ виду этого онъ приказалъ тайно привести къ себѣ Джанотто и сталъ выспрашивать подробности прошлой его жизни. Найдя достаточно явные признаки, что онъ именно и есть Джусфреди, сынъ Арригетто Капечи, маркизъ сказалъ:

— Джанотто, ты знаешь, сколь велика обида, которую ты нанесъ мнѣ въ лицѣ моей родной дочери; между тѣмъ я обращался съ тобой хорошо и дружелюбно и, какъ слугѣ, тебѣ надлежало бы всегда блюсти и охранять мою честь и добро. Много нашлось бы людей, которые, сдѣлай ты имъ то, что мнѣ, предали бы тебя постыдной смерти, но мое добросердечіе не допускаетъ этого. Вотъ почему, разъ ты дѣйствительно, какъ говоришь, сынъ благороднаго отца и матери, то я готовъ положить конецъ твоимъ бѣдствіямъ, когда самъ захочешь; извлечь тебя изъ нужды и стѣсненій, которымъ ты подвергаешься, и разомъ возстановить и твою, и мою честь. Какъ тебѣ извѣстно, Спина, которою ты обладалъ въ любовномъ союзѣ, хотя не подобающемъ ни тебѣ, ни ей — вдова, и приданое у нея хорошее и большое. Ты знаешь, какой у нея нравъ и каковы отецъ и мать ея. О твоемъ теперешнемъ положеніи я ничего не говорю. Слѣдовательно, если хочешь, разъ Спина уже была твоей подругой, то пусть она, какъ слѣдуетъ, станетъ твоею женой, и ты, если пожелаешь, останешься съ нею при мнѣ вмѣсто сына.

Тѣло Джанотто жестоко пострадало отъ тюрьмы, но присущій ему отъ рожденія благородный духъ нимало не измѣнился, равно какъ и пылкая любовь, которую онъ питалъ къ Спинѣ. Какъ ни горячо желалъ онъ того, что ему предлагалось Куррадо, и хотя видѣлъ, что это вполнѣ въ его силахъ, тѣмъ не менѣе высказалъ все, что внушено ему было величіемъ его души.

— Куррадо, ни жажда власти, ни алчность къ деньгамъ и никакая другая причина не заставятъ меня никогда предательски посягнуть на твою жизнь или на добро твое. Я полюбилъ твою дочь и люблю, и буду любить вѣчно, такъ какъ считаю ее достойною любви; а если я не очень пристойно велъ себя съ нею, по мнѣнію людей непосвященныхъ, то впалъ въ грѣхъ, всегда присущій юнымъ лѣтамъ; при искорененіи его пришлось бы уничтожить и самую молодость; когда бы старики захотѣли припомнить, какъ они были молоды, и сличили чужіе проступки со своими, и обратно, то не были бы такъ безпощадны, какъ ты и многіе другіе. И совершилъ я проступокъ, какъ другъ, а не какъ недругъ. То, что ты предлагаешь мнѣ теперь, всегда было моимъ желаніемъ, и будь я въ состояніи думать, что мнѣ удастся его осуществить, я ужь давно бы просилъ тебя объ этомъ; но тѣмъ дороже мнѣ оно теперь, чѣмъ меньше я на то надѣялся. Если же у тебя на умѣ не то, что на устахъ, то не мани меня ложной надеждой, дай мнѣ вернуться въ тюрьму, и дѣлай тамъ со мною, что хочешь. Я такъ люблю Спину, что изъ любви къ ней буду любить и тебя, и что бы ты мнѣ ни сдѣлалъ, я вѣчно буду тебя чтить.

Куррадо былъ въ восхищеніи отъ его словъ: онъ почувствовалъ его великодушіе и убѣдился въ его пылкой любви; и отъ этого Джусфреди сталъ ему еще милѣе. Куррадо всталъ, обнялъ его, расцѣловалъ и безъ дальнѣйшихъ промедленій приказалъ, чтобы тихонько привели сюда и Спину. Опа исхудала въ тюрьмѣ, поблѣднѣла, ослабѣла и стала совсѣмъ другою женщиной, чѣмъ была прежде, да и Джанотто казался инымъ человѣкомъ. Въ присутствіи Куррадо они, съ обоюднаго согласія, были повѣнчаны по нашему обряду. Затѣмъ еще въ теченіе нѣсколькихъ дней, пока никто и не зналъ о происшедшемъ, Куррадо велѣлъ доставлять новобрачнымъ все, что было нужно и что они только пожелаютъ. Когда же ему показалось, что пора обрадовать и матерей ихъ, онъ велѣлъ призвать къ себѣ жену и Кавріолу и обратился къ нимъ съ такими словами:

— Что сказали бы вы, почтенная дама, если бы я возвратилъ вамъ старшаго сына, женатымъ на одной изъ моихъ дочерей?

— Я могла бы вамъ только сказать, — отвѣчала Кавріола, — что обязана вамъ больше, чѣмъ жизнью: вы возвратили бы то, что мнѣ дороже себя; возвращая же его такимъ, какъ вы говорите, вы воскресили бы во мнѣ всѣ мои погибшія надежды, — и она умолкла, заплакавъ.

Тогда Куррадо сказалъ, обращаясь къ супругѣ:

— А какъ бы тебѣ понравилось, если бы я подарилъ тебя такимъ зятемъ?

— Не только знатный человѣкъ, — отвѣчала маркиза, — но даже любой проходимецъ понравился бы мнѣ, если бы нравился вамъ.

— Я надѣюсь, — отвѣтилъ Куррадо, — вскорѣ доставить вамъ радость! Увидавъ затѣмъ, что молодые переодѣлись уже въ роскошныя одежды, онъ спросилъ у Джусфреди:

— Насколько было бы тебѣ пріятно, еслибъ, сверхъ радости, которая тебѣ уже дана, ты увидалъ здѣсь и свою мать?

— Мнѣ не вѣрится, — отвѣчалъ Джусфреди, — чтобы бѣдствія жестокой судьбы не довели ея до кончины; но если бы случилось по вашему, мнѣ было бы это необычайно пріятно: при ея совѣтахъ, я увѣренъ, что возстановилъ бы, въ значительной мѣрѣ, свое положеніе въ Сициліи!

Тогда Куррадо приказалъ позвать обѣихъ женщинъ; обѣ онѣ несказанно обрадовались при видѣ нареченной, не мало дивясь, какой добрый геній внушилъ Куррадо такое снисхожденіе, что онъ даже благословилъ на бракъ Джанотто со Спиной. Между тѣмъ Беритола, думая о словахъ Куррадо, начала всматриваться въ юношу, и когда какая-то таинственная сила вдругъ оживила въ ея памяти дѣтскія черты сына, она, не ожидая дальнѣйшихъ доказательствъ, бросилась съ распростертыми объятіями къ нему на грудь. Отъ избытка любви и материнской радости она не могла вымолвить слова; всякая впечатлительность до того у нея притупилась, что она, какъ мертвая, лежала на рукахъ сына. Хотя онъ и чрезвычайно былъ пораженъ, однако, припомнилъ, что видѣлъ не разъ эту женщину въ этомъ же замкѣ и хотя ранѣе не узнавалъ, теперь тотчасъ почуялъ какъ бы родной запахъ, и, браня самъ себя за прежнюю невнимательность, принялъ ее въ объятія и сталъ нѣжно цѣловать со слезами на глазахъ. Когда же Беритола была заботливо приведена въ чувство супругой Куррадо и Спиной, прыскавшихъ на ней водой и примѣнявшихъ иныя средства, она снова обняла сына, уже плача отъ радости и съ нѣжнымъ лепетомъ, полная материнскаго чувства, цѣловала его безсчетное число разъ; а онъ, принимая эти ласки, съ благоговѣніемъ смотрѣлъ на нее. Эта исполненная чистой радости сцена повторялась нѣсколько разъ, доставляя громадное удовольствіе присутствовавшимъ.

Когда мать и сынъ разсказали другъ другу о всѣхъ своихъ приключеніяхъ, Куррадо оповѣстилъ съ торжествомъ всѣхъ друзей о своемъ новомъ родствѣ и распорядился объ устройствѣ великолѣпнаго празднества.

— Куррадо, — сказалъ ему при этомъ Джусфреди, — вы заставили меня многому радоваться и долго оказывали почетъ моей матери; теперь, чтобы уже довершить все, что въ вашихъ силахъ, я прошу васъ: обрадуйте мою мать и мой праздникъ, и меня самого, присутствіемъ моего брата, который живетъ въ домѣ Гаспаррино д’Оріа, въ качествѣ слуги. Гаспаррино, какъ я уже говорилъ вамъ, взялъ къ себѣ въ услуженіе и его, и меня. Кромѣ того, не пошлете ли вы теперь кого-нибудь въ Сицилію, кто точно освѣдомился бы о состояніи этой страны и развѣдалъ бы все, что касается моего отца Арригетто: живъ онъ или нѣтъ, а если живъ, то въ какомъ находится положеніи. Развѣдавъ же обо всемъ поподробнѣе, пусть онъ вернется сюда. — Понравилась Куррадо просьба Джусфреди, и безъ всякаго промедленія онъ отправилъ самыхъ довѣренныхъ лицъ въ Геную и Сицилію. Тотъ, что поѣхалъ въ Геную, разыскалъ Гаспаррино и отъ имени Куррадо настоятельно началъ просить его отправить къ маркизу Скаччато и кормилицу. Посланный разсказалъ при этомъ по порядку все, что Куррадо сдѣлалъ относительно Джусфреди и его матери. Гаспаррино съ удивленіемъ выслушалъ это и сказалъ:

— Изволь, я сдѣлаю для Куррадо все, что могу и что ему угодно. Дѣйствительно, у меня живетъ въ домѣ уже четырнадцать лѣтъ мальчикъ, о которомъ ты говоришь, и его мать; я охотно пошлю ихъ къ Куррадо. Но скажи ему отъ меня, чтобы онъ поостерегся вѣрить или, лучше, чтобы вовсе не вѣрилъ баснямъ Джанотто, который увѣряетъ, будто его зовутъ Джусфреди: онъ болѣе пороченъ, чѣмъ думаетъ о немъ Куррадо.

Сказавъ такъ, онъ съ почетомъ принялъ посланнаго и, приказавъ тайно позвать кормилицу, осторожно разспросилъ ее объ этомъ дѣлѣ. Когда она услыхала, что въ Сициліи возмущеніе, и Арригетто живъ, то, позабывъ прежній страхъ, разсказала ему все по порядку, разъяснивъ и причины, по которымъ она избрала именно такой способъ дѣйствій. Гаспаррино, видя, что слова кормилицы совершенно совпадаютъ съ извѣстіемъ гонца, явившагося отъ Куррадо, началъ относиться къ ней съ большимъ довѣріемъ и, какъ человѣкъ очень хитрый, началъ всячески выпытывать подробности дѣла; дальнѣйшія показанія все болѣе и болѣе заставляли его вѣритъ въ дѣйствительность случившагося. Тогда, устыдившись своего дурного обращенія съ мальчикомъ, въ награду онъ выдалъ за него замужъ одну изъ своихъ хорошенькихъ дочекъ съ большимъ приданымъ. Онъ зналъ, кто таковъ былъ Арригетто. Послѣ великолѣпнаго празднества по поводу совершившейся свадьбы, на которомъ присутствовали молодой, молодая, посланный Куррадо и кормилица, всѣ они сѣли на хорошо вооруженную небольшую галеру и отправились въ Леричи, гдѣ были встрѣчены Куррадо; затѣмъ всею компаніей направились въ недалеко отстоявшій оттуда замокъ послѣдняго, и здѣсь ждалъ ихъ новый великолѣпный пиръ.

Какой это былъ праздникъ для матери, увидавшей своего сына, для двухъ братьевъ, для всѣхъ троихъ — при видѣ вѣрной кормилицы, для всѣхъ нихъ — при видѣ Гаспаррино и его дочери, а для Гаспаррино — при видѣ ихъ, и для всѣхъ вмѣстѣ — при видѣ Куррадо съ женою, сыновьями его и друзьями — предоставляю вообразить вамъ, прелестныя дамы!

Но хотя и было тутъ полнѣйшее ликованіе, но Господь неистощимъ въ своихъ щедротахъ, и Ему угодно было присоединить къ этому еще одно радостное извѣстіе о жизни и благополучіи Арригетто Капечи: во время самаго пира, когда приглашенные мужчины и дамы сидѣли еще за первымъ блюдомъ, явился вѣстникъ, отправленный въ Сицилію, и сообщилъ объ Арригетто, что королемъ Карломъ онъ былъ брошенъ въ тюрьму; когда поднялось въ странѣ возстаніе противъ этого государя, народъ въ изступленіи бросился къ мѣсту заключенія Арригетто, перебилъ стражу, вытащилъ заключеннаго на волю и провозгласилъ его, какъ главнаго врага Карла, своимъ вождемъ: подъ его предводительствомъ началось преслѣдованіе и истребленіе французовъ. За это Арригетто попалъ въ громадную милость короля Пьетро: тотъ возвратилъ ему все его имущество и всѣ почетпые титулы. Съ тѣхъ поръ Исправлена опечатка: Аррегетто Арригетто занимаетъ высокое и почетное положеніе въ государствѣ. Посланный прибавилъ, что былъ принятъ имъ съ величайшей честью, и что Арригетто несказанно обрадовался, услышавъ о женѣ и сынѣ, о которыхъ ничего не зналъ со времени своего ареста. Онъ выслалъ за ними легкое судно, съ нѣсколькими дворянами, которые вскорѣ прибудутъ. Вѣстникъ былъ встрѣченъ и выслушанъ съ величайшею радостью и восторгомъ. Затѣмъ Куррадо съ нѣкоторыми изъ своихъ друзей отправились навстрѣчу дворянамъ, посланнымъ за Беритолой и Джусфреди, весело приняли ихъ и привели на пиръ, который былъ еще въ полномъ разгарѣ.

Беритола и Джусфреди, а за ними и всѣ остальные встрѣтили ихъ съ такой радостью, какой никогда и не видывали. Они же, прежде чѣмъ сѣсть за столъ, поклонились и поблагодарили, какъ только умѣли и могли, отъ имени Арригетто, Куррадо и его супругу за честь, оказанную Беритолѣ и ея сыну, и самому Арригетто, и предложили затѣмъ къ ихъ услугамъ все, что только было въ его власти. Затѣмъ, обратившись къ Гаспаррино, для котораго это было неожиданною милостью, они выразили полную увѣренность, что едва Арригетто узнаетъ о сдѣланномъ для Скаччато, какъ тотъ отвѣтитъ ему такою же, если не большею благодарностью. Затѣмъ всѣ стали весело пировать, привѣтствуя обѣ четы новобрачныхъ. Не только въ этотъ день Куррадо задавалъ пиры зятю и другимъ своимъ роднымъ и друзьямъ, но и еще много дней. Когда же всѣ немного успокоились, Беритола и Джусфреди, а за ними и другіе, рѣшили, что пора ѣхать. Проливъ много слезъ при разставаніи съ Куррадо, маркизой и Гаспаррино, они сѣли на корабль, взявъ съ собою Спину. При благопріятномъ вѣтрѣ они быстро достигли Сициліи, гдѣ всѣ дамы и юноши съ такимъ торжествомъ были встрѣчены въ Палермо, что невозможно описать словами. Потомъ долгое время они жили всѣ счастливо и, какъ люди, признательные за посылаемыя благодѣянія, не забывали Бога.

‎ Вавилонскій султанъ посылаетъ одну изъ своихъ дочерей въ замужество къ королю дель-Гарбо. Вслѣдствіе всевозможныхъ случайностей, она въ теченіе четырехъ лѣтъ проходитъ черезъ руки девяти мужчинъ въ различныхъ мѣстностяхъ; возвратившись, наконецъ, къ отцу, она, какъ дѣвица, отправляется къ королю дель-Гарбо, чтобы, по первоначальному плану, вступить съ нимъ въ бракъ.

Если бы еще немного продлилась новелла Эмиліи, состраданіе къ несчастіямъ Беритолы, пожалуй, заставило бы молодыхъ дамъ расплакаться: но разъ она доведена была до конца, королева выразила желаніе, чтобы Памфило разсказывалъ дальше. Онъ былъ необыкновенно сговорчивъ и поэтому началъ: