Мушатто долгое время прикрывалъ его своею защитою, такъ что ему очень многое сходило съ рукъ и со стороны частныхъ лицъ, которымъ онъ пакостилъ, и со стороны суда. Вотъ объ этомъ-то Чепарелло и вспомнилъ Мушатто; онъ отлично зналъ всю его жизнь и всѣ дѣянія и порѣшилъ, что лучшаго дѣльца для травли дошлыхъ бургундцевъ ему не найти. Онъ призвалъ его къ себѣ и сказалъ:

— Господинъ Чапеллето, ты знаешь, что мнѣ надо отсюда уѣхать; а тутъ придется вести дѣла съ бургундцами, съ народомъ ненадежнымъ, и я не нахожу никого болѣе подходящаго, чѣмъ ты, чтобы получить съ нихъ свои долги. Ты теперь безъ дѣлъ, возьмись за это, я выхлопочу тебѣ покровительство двора, да сверхъ того вознагражу тебя условною частью изъ того, что ты взыщешь.

Чапелетто дѣйствительно былъ въ то время не у дѣлъ и бѣдствовалъ; вдобавокъ, удалялся его единственный защитникъ и покровитель. Онъ пораздумалъ и волей-неволей изъявилъ согласіе. Столковались объ условіяхъ, Чапелетто получилъ довѣренность и королевскія охранныя грамоты. Мушатто уѣхалъ, а вслѣдъ за нимъ и Чапелетто отправился въ Бургундію, гдѣ онъ почти никому не былъ ивѣетенъ. Тутъ онъ началъ съ того, что обошелся съ должниками мягко, какъ бы наперекоръ своей натурѣ; онъ оставлялъ удовольствіе показать себя во всемъ блескѣ впослѣдствіи.

Онъ жилъ въ домѣ у двухъ братьевъ, родомъ флорентинцевъ, занимавшихся ростовщичествомъ; тѣ знали Мушатто и очень чествовали его повѣреннаго. И вотъ однажды онъ заболѣлъ. Хозяева его тотчасъ засуетились, позвали врачей, приставили къ нему слугъ, вообще приняли всяческія мѣры къ его выздоровленію. Но ему ужъ нельзя было ничѣмъ помочь; онъ такъ былъ старъ и такъ безпорядочно велъ жизнь, что, по словамъ врачей, ему съ каждымъ днемъ должно было становиться все хуже и хуже, какъ человѣку, обреченному на неизбѣжную смерть. Оба брата-хозяева очень печалились. Сидя однажды въ комнатѣ сосѣдней съ больнымъ, они начали разговаривать между собою.

— Что намъ съ нимъ дѣлать? — говорилъ одинъ изъ нихъ. — Вотъ навязалась намъ забота! Удалить его изъ дома — чистый срамъ для насъ; да и безсмысленное дѣло; всѣ видѣли, какъ мы его приняли, звали докторовъ, ухаживали, лечили, а тутъ вдругъ взяли да выгнали больного при смерти въ такое время, когда онъ и не въ силахъ былъ сдѣлать намъ ничего худого. Съ другой стороны, онъ такой негодяй, что не захочетъ исповѣдаться и не приметъ никакихъ таинствъ; а если умретъ безъ покаянія, его не пустятъ ни въ одну церковь и придется его зарыть, какъ пса. Опять таки, если захочетъ исповѣдаться, то на немъ столько и такихъ грѣховъ, какихъ свѣтъ не видывалъ, и никакой духовникъ не дастъ ему отпущенія, значитъ всетаки не минуетъ ямы. А случись такъ, здѣшній народъ, которому наше занятіе кажется гнуснымъ — объ этомъ всѣ только и твердятъ — радъ будетъ насъ ограбить; скажутъ: «Этихъ собакъ-ломбардцевъ даже церковь отринула, нечего намъ съ ними церемониться». Того и гляди, нападутъ на насъ, ограбятъ и, пожалуй, укокошатъ. Какъ ни верти, а не миновать намъ бѣды, коли онъ умретъ!

Чапелетто, какъ было сказано, лежалъ въ сосѣдней комнатѣ и все это слышалъ; у больныхъ часто очень обостряется слухъ. Онъ позвалъ хозяевъ и сказалъ имъ:

— Мнѣ не хотѣлось бы причинять вамъ безпокойства и опасности; я слышалъ, о чемъ вы сейчасъ разговаривали. Это вѣрно, оно такъ бы и случилось, если бы дѣло шло, какъ вы предполагали; но будетъ иначе. Я за всю жизнь такъ много нагрѣшилъ передъ Господомъ, что лишній грѣхъ теперь передъ смертью ничего не прибавитъ, не убавитъ. Такъ позовите же ко мнѣ какого-нибудь благочестиваго монаха, какой здѣсь найдется. А затѣмъ ужь предоставьте все мнѣ, я такъ все устрою, что и вамъ, и мнѣ будетъ какъ нельзя лучше; останетесь довольны.

Братья, хоть и не особенно успокоились, однако пошли въ монастырь и попросили оттуда благочестиваго и умнаго духовника, чтобы исповѣдать одного ломбардца, жившаго въ ихъ домѣ. Имъ отпустили старца доброй души, знатока Священнаго Писанія, почтеннѣйшаго человѣка, славившагося своимъ благочестіемъ между городскими жителями. Войдя въ комнату, гдѣ лежалъ Чапелетто, онъ, сѣвъ рядомъ съ нимъ, прежде всего началъ его ободрять и успокоивать; потомъ спросилъ давно ли онъ былъ у исповѣди. Тотъ отвѣчалъ: — У меня, отче, вошло въ обычай, исповѣдаться, по крайней мѣрѣ, разъ въ недѣлю, а случается и чаще; а вотъ съ тѣхъ поръ, какъ заболѣлъ, уже восемь дней прошло, какъ не исповѣдывался; такое мнѣ горе съ этою хворью!

— Сынъ мой, — сказалъ монахъ, — ты хорошо дѣлалъ, и впредь такъ дѣлай; значитъ мнѣ немного придется тебя и спрашивать, коли ты такъ часто говѣлъ.

— Не говори этого, братъ, — замѣтилъ на это Чапелетто. — Я на каждой исповѣди вспоминаю всѣ мои грѣхи, содѣянные со дня рожденія и до дня исповѣди, и во всѣхъ каюсь. Поэтому прошу тебя, отче, обо всемъ, обо всемъ меня спроси, какъ будто я никогда не исповѣдался, и не смотри на мою болѣзнь; лучше я пойду наперекоръ моей бренной плоти, чѣмъ нанесу ущербъ душѣ моей, во искупленіе которой Спасителъ пролилъ свою драгоцѣнную кровь.

Эти слова очень растрогали монаха и онъ принялъ ихъ за признакъ благоговѣйнаго настроенія. Похваливъ Чапелетто за его добрый обычай, онъ спросилъ его, не совершилъ ли онъ грѣха съ какой-нибудь женщиною; Чапелетто со вздохомъ отвѣтилъ на это:

— Отче, на это я опасаюсь даже отвѣчать по сущей правдѣ, боюсь выказать себя тщеславнымъ.

— Говори смѣло, — сказалъ ему на это монахъ; — никому никогда не вмѣнялась въ грѣхъ правда, сказанная на исповѣди или гдѣ бы ни пришлось.

— Если ты меня въ этомъ успокоиваешь, — замѣтилъ Чапелетто, — то скажу тебѣ. Я до сихъ поръ остаюсь дѣвственникомъ, какимъ вышелъ изъ утробы матери моей.

— О, да благословитъ тебя Господь! — воскликнулъ монахъ. — Доброе дѣло ты сдѣлалъ. Заслуга твоя тѣмъ больше, что ты могъ сдѣлать противное съ гораздо большею свободою, чѣмъ мы, иноки, или вообще тѣ, кто связанъ обѣтомъ воздержанія.

Послѣ того исповѣдникъ спросилъ его, не впадалъ ли онъ въ грѣхъ чревоугодія. На это Чапелетто съ сокрушенными вздохами отвѣчалъ, что былъ грѣшенъ, и многократно. Правда, онъ, по его словамъ, соблюдалъ всѣ годовые посты, и, сверхъ того, еженедѣльно постился, оставаясь на хлѣбѣ и водѣ не менѣе трехъ дней; но за то воду пилъ съ такою же неумѣренностью, съ какою иные упиваются виномъ, особливо же въ тѣхъ случаяхъ, когда сильно истомлялся отъ молитвъ и странствованій по святымъ мѣстамъ. Сверхъ того, часто являлся у него аппетитъ на салатъ изъ травъ, который крестьянки берутъ съ собою въ дорогу; онъ ѣлъ его съ гораздо большею охотою, чѣмъ подобало человѣку, понимающему постъ, какъ подвигъ благочестія.

— Сынъ мой, — сказалъ на это монахъ, — все это грѣхи, свойственные человѣческой натурѣ, сами по себѣ пустые; не гнети ими своей совѣсти; самому святому человѣку простительно послѣ долгаго воздержанія съ удовольствіемъ поѣсть и послѣ сильнаго утомленія утолить жажду.

— Отче, не говори мнѣ этого въ утѣшеніе. Кто хочетъ угодить Богу, тотъ долженъ все дѣлать чистосердечно, безхитростно, не потакая слабостямъ, самъ ты это знаешь; кто поступаетъ иначе, тотъ грѣшитъ.

Монахъ, чрезвычайно довольный своимъ духовнымъ чадомъ, сказалъ ему:

— Радуюсь, что ты такъ думаешь, и восхищаюсь твоею доброю и чистою совѣстью. Но вотъ что скажи мнѣ: не погрѣшалъ ли ты жадностью, не желалъ ли большаго, чѣмъ тебѣ слѣдовало, не завладѣвалъ ли чужимъ?

— Не думай обо мнѣ дурно, отче, видя меня въ домѣ у этихъ ростовщиковъ, — отвѣтилъ на это Чапелетто; — у меня съ ними нѣтъ ничего общаго. Я затѣмъ только сюда и прибылъ, чтобы ихъ устыдить и отвлечь отъ этого гнуснаго промысла; ежели бы Господь не посѣтилъ меня недугомъ, я, быть можетъ, и успѣлъ бы въ своемъ намѣреніи. У меня осталось отъ отца большое состояніе; послѣ его смерти я роздалъ большую часть этого имущества на богоугодныя дѣла. А потомъ, ради собственнаго пропитанія и для того, чтобы имѣть средства оказывать христіанскую помощь нуждающимся, я занялся мелкою торговлею, и все, что мнѣ доводилось выручить, я дѣлилъ пополамъ: одну частъ отдавалъ неимущимъ, а другой мнѣ хватало на мои нужды. И Господь всегда помогалъ мнѣ, дѣла мои шли все лучше и лучше.

— Доброе дѣло, — сказалъ монахъ. — А не предавался ли ты гнѣву?

— О, — отвѣчалъ Чапелетто, — предавался, и часто. Да и какъ могло быть иначе, какъ воздержаться отъ гнѣва, когда вѣчно видишь, что люди творятъ всяческія беззаконія, преступаютъ заповѣди Божіи, не боятся Его суда? Бывали дни, когда мнѣ казалось, что лучше умереть, чѣмъ жить и видѣть юношей, поддающихся соблазну, клянущихся и нарушающихъ клятвы, шатающихся по кабакамъ вмѣсто того, чтобы ходить въ церковь, служащихъ маммонѣ вмѣсто того, чтобы служить Богу?

— Сынъ мой, — сказалъ на это монахъ, — такой гнѣвъ святъ и праведенъ, въ грѣхъ не вмѣняется, и эпитеміи за него я не изложу. Но не обуревалъ ли тебя такой гнѣвъ, который побудилъ совершить убійство или причинить кому-нибудь обиду или несправедливость?

— О, святой человѣкъ, какъ можешь ты говорить такія вещи! Да еслибъ у меня хоть въ мысляхъ было сдѣлать что-нибудь подобное, неужели же Господь столь долго взыскивалъ бы меня Своею кротостью? На это способны только злодѣи и разбойники; когда мнѣ случалось имѣть дѣла съ такими людьми, я всегда говорилъ имъ: «иди и да обратитъ тебя Богъ на путь нравый!»

— Благослови тебя Господь, сынъ мой, — сказалъ монахъ, — Не случалось ли тебѣ лжесвидѣтельствовать или дурно говорить о комъ-нибудь, иди не завладѣлъ ли ты чѣмъ-нибудь чужимъ противъ воли того, кому оно принадлежало?

— Грѣшенъ въ злословіи, отче, — отвѣтилъ Чапелетто. — Былъ у меня сосѣдъ, который только и дѣлалъ, что билъ свою жену ни за что, ни про что; не вытерпѣлъ я, жалко мнѣ стало эту несчастную, которую онъ безбожно истязалъ каждый разъ, какъ напивался пьянъ, и однажды наговорилъ роднѣ той женщины много дурного про ея мужа.

— Ну, хорошо, — отвѣтилъ монахъ. — Ты говоришь, что былъ купцомъ; не случалось ли тебѣ обманывать, какъ дѣлаютъ другіе купцы?

— Охъ, грѣшенъ, — сказалъ Чапелетто, — обманулъ, хоть и самъ не знаю кого. Случилось однажды, что кто-то отдалъ мнѣ деньги за проданное сукно, а я не пересчиталъ и положилъ ихъ въ выручку. Потомъ, ужь черезъ мѣсяцъ оказалось, что онъ переплатилъ мнѣ четыре грошика. Прождалъ я цѣлый годъ, все думалъ, что тотъ покупатель вернется и возьметъ свои деньги; но онъ не пришелъ, и я рѣшилъ подать эти деньги нищему, во имя Христово.

— Ну, это пустое дѣло, — сказалъ монахъ, — тутъ такъ и слѣдовало поступить.

Многое и другое спрашивалъ исповѣдникъ и тотъ все давалъ отвѣты въ такомъ же родѣ. Наконецъ, монахъ хотѣлъ было ужь дать ему отпущеніе, какъ вдругъ Чапелетто сказалъ, что за нимъ есть еще одинъ грѣхъ, въ которомъ онъ не покаялся, и когда тотъ спросилъ, какой же это грѣхъ, Чапелетто отвѣчалъ:

— Помню, что однажды въ субботу вечеромъ я приказалъ служителю вымести полы въ домѣ; такимъ образомъ я рушилъ благоговѣніе, которое мы должны питать къ святому дню воскресенья.

— О, сынъ мой, это грѣхъ маловажный! — сказалъ монахъ.

— Не скажи этого, отче, — возразилъ Чапелетто, — воскресенье великій день; въ этотъ день возсталъ изъ мертвыхъ Господь нашъ.

Монахъ продолжалъ спрашивать — не сдѣлалъ ли онъ еще какого грѣха.

— Да, отче, однажды нечаянно плюнулъ во храмѣ Божіемъ.

— Объ этомъ, сынъ мой, — сказалъ съ улыбкою монахъ, — не стоитъ печалиться; даже и мы, духовные, плюемъ въ церкви.

— А Чапелетто возразилъ ему: — Очень дурно дѣлаете, потому что ничему такъ не приличествуетъ чистота, какъ святому храму, мѣсту, гдѣ совершается безкровная жертва Господу.

Много еще наговорилъ онъ монаху подобныхъ пустяковъ и вдругъ принялся съ величайшимъ сокрушеніемъ вздыхать и горько плакать; на это онъ былъ великій мастеръ.

— Что съ тобою, сынъ мой? — спросилъ его монахъ.

— Увы мнѣ грѣшному! — отвѣчалъ Чапелетто. — Есть у меня еще одинъ, грѣхъ, въ которомъ я никогда не каялся, потому что стыдъ мѣшалъ мнѣ. И каждый разъ, какъ вспомню объ этомъ грѣхѣ, горько плачу. Думается мнѣ, что Господь, при всемъ Его милосердіи, никогда его не проститъ.

— Что ты, сынъ мой, — сказалъ монахъ. — Да еслибъ въ одномъ человѣкѣ сочетались всѣ грѣхи, какіе когда-либо были и впредь будутъ совершены всѣмъ родомъ людскимъ, и если бы этотъ грѣшникъ такъ умиленно покаялся, какъ ты, то милосердіе Божіе столь безконечно, что онъ несомнѣнно былъ бы прощенъ. Говори же смѣло.

Чаделетто, продолжая горько плакать, сказалъ:

— О, святой отецъ, этотъ грѣхъ мой такъ великъ, что я сомнѣваюсь, проститъ ли его Господь, если бы даже ты явился заступникомъ за меня своими праведными молитвами.

— Говори и ничего не бойся, — возразилъ на это монахъ, — Обѣщаю тебѣ, что буду молиться за тебя.

Чапелетто все продолжалъ источать слезы и какъ бы не могъ собраться съ силами, чтобы сдѣлать признаніе. Такъ выдержалъ онъ монаха очень долгое время въ напряженномъ ожиданіи, наконецъ, испустилъ тяжкій вздохъ и сказалъ:

— Отче, коли ты обѣщаешь молиться за меня, я исповѣдаю тебѣ мой грѣхъ. Знай же, что однажды, когда я былъ еще ребенкомъ, я произнесъ хулу на родную мать. — И, сказавъ это, онъ вновь залился слезами.

— О, сынъ мой, — сказалъ монахъ, — неужели ты считаешь это за такой великій грѣхъ? Люди цѣлый день изрыгаютъ хулу на самого Господа, и Онъ прощаетъ за это каждаго, кто кается; а ты забралъ себѣ въ голову, что Онъ тебѣ одному не проститъ? Успокойся же и не рыдай. Да еслибъ ты даже былъ однимъ изъ тѣхъ, что распяли Его на крестѣ, и то Онъ простилъ бы тебѣ при твоемъ раскаяніи.

— Что ты говоришь, отче! — возразилъ Чапелетто. — Обругать мать, родимую мою матушку, которая носила меня сначала девять мѣсяцевъ въ утробѣ, а потомъ сто разъ на рукахъ, — это тяжкій грѣхъ, великій грѣхъ, и если ты не помолишься за меня, Господь никогда не проститъ мнѣ!

Монахъ уже не зналъ, о чемъ еще и спрашивать Чапелетто. Онъ далъ ему отпущеніе грѣховъ и остался въ убѣжденіи, что это вполнѣ святой и праведный человѣкъ; онъ принялъ за чистую монету все, что тотъ ему разсказалъ, да и какъ было не повѣрить человѣку, готовящемуся къ смерти? Покончивъ все это, монахъ сказалъ ему:

— Господинъ Чапелетто, Богъ дастъ, вы, быть можетъ , еще и поправитесь. Но если бы Господь захотѣлъ призвать къ себѣ вашу праведную душу, то не пожелаете ли, чтобы ваши останки были преданы погребенію въ нашемъ монастырѣ?

— Да, отецъ, — отвѣтилъ Чапелетто, — я не желалъ бы быть погребеннымъ нигдѣ въ другомъ мѣстѣ, потому что вы обѣщали мнѣ молиться за меня; притомъ же я всегда питалъ особое почтеніе къ вашему ордену. Теперь же прошу васъ, какъ вернетесь къ себѣ, сдѣлайте распоряженіе, чтобы мнѣ доставили сюда Пречистое Тѣло Христово, которое вы каждый день освящаете; хоть и грѣшникъ я, все же имѣю желаніе, буде вы разрѣшите, принять его въ причастіе. А затѣмъ сподобите меня священнаго мѵропомазанія; жилъ я во грѣхахъ, пусть же хоть умру, какъ подобаетъ христіанину.

Монахъ похвалилъ его и сказалъ, что немедленно распорядится; чтобы все это было ему доставлено.

Такъ все и было исполнено. Между тѣмъ братья, хозяева Чапелетто, сильно опасавшіеся, чтобы онъ ихъ не надулъ, спрятались за перегородкой, примыкавшей къ комнатѣ, гдѣ лежалъ больной, и могли слышать все, что тотъ говорилъ монаху. Слыша эту шутовскую исповѣдь, они едва удерживались отъ хохота и говорили между собою:

— Экій вѣдь человѣкъ! Ничѣмъ его не проймешь. Ни старость, ни болѣзнь, ни страхъ близкой смерти, ни судъ Божій, на который онъ долженъ предстать, можетъ быть, черезъ часъ, не могутъ его совлечь съ его безпутства; неужели онъ и умереть собрался такъ же, какъ жилъ?

Но когда услышали, что онъ будетъ похороненъ при церкви, то совершенно успокоились; имъ только этого и надо было.

Чапелетто вскорѣ пріобщился, и такъ какъ ему становилось все хуже, то вслѣдъ затѣмъ его и соборовали; въ тотъ же день вечеромъ онъ умеръ. Братья распорядились похоронами; они на его счетъ устроили все, что относилось до похоронъ, и дали знать въ монастырь, чтобы пришли духовники справить вечеромъ обычную панихиду, а утромъ взять тѣло для погребенія. Монахъ, исповѣдывавшій Чапелетто, узнавъ, что онъ умеръ, переговорилъ съ настоятелемъ. Затѣмъ они созвали колокольнымъ звономъ всю братію, объявили ей, что усопшій, какъ явствовало изъ его предсмертной исповѣди, былъ настоящій праведникъ, что, быть можетъ, Господь восхочетъ явить черезъ него великія чудеса, и убѣдили монаховъ принять его останки съ особымъ благоговѣніемъ. И настоятель, и вся легковѣрная братія охотно на это согласились. Вечеромъ у тѣла Чапелетто была совершена торжественная служба, а на утро за его тѣломъ двинулась процессія духовенства въ ризахъ и мантіяхъ, съ книгами, съ крестами; тѣло было съ торжествомъ перенесено въ церковь монастыря, сопровождаемое всѣмъ населеніемъ города; его поставили посреди храма. Монахъ, принявшій исповѣдь Чапелетто, взошелъ на амвонъ и началъ повѣствовать чудеснѣйшія вещи о житіи усопшаго, о его дѣвственности, простодушіи, невинности и святости. Между прочимъ, онъ упомянулъ, какъ Чапелетто со слезами и воздыханіями покаялся ему въ томъ, что считалъ своимъ тягчайшимъ грѣхомъ, и о томъ, какъ ему, исповѣднику, лишь съ большимъ трудомъ удалось его утѣшить и увѣрить, что онъ получитъ отпущеніе своего грѣха. Тутъ онъ обратился съ тяжкими укорами къ собравшемуся народу.

— Вы, отверженные Богомъ, — гремѣлъ онъ, — вы изъ-за каждой соломины, попавшей вамъ подъ ноги, изрыгаете хулу на Господа и на Святую Матерь, и на всѣ силы небесныя!

И много еще говорилъ онъ о праведности и чистотѣ усопшаго. Слова его были приняты народомъ съ великою вѣрою. Убѣжденіе въ святости покойнаго такъ крѣпко засѣло у всѣхъ въ умахъ, что, когда окончилась служба, всѣ до единаго, кто былъ въ церкви, подходили къ покойнику, съ умиленіемъ цѣловали его руки и ноги, потомъ принялись за его одежды, изорвали ихъ въ мелкіе клочья, и каждый почиталъ себя счастливымъ, если ему удавалось захватить клочекъ на свою долю. Тѣло было оставлено на цѣлый день въ храмѣ, чтобы всѣ, кто хочетъ, могли приходить и поклоняться ему. Ночью его положили въ мраморную гробницу. Потомъ мало-по-малу народъ сталъ привыкать ходить къ его гробу на поклоненіе, ставить свѣчи, молиться, приносить обѣты, оставлять на гробницѣ восковыя фигурки въ память исполненной молитвы. Дошло до того, что къ нему сталъ стекаться народъ со всѣми своими скорбями и нуждами, и слава о его святости повсюду распространилась и утвердилась; онъ сталъ излюбленнымъ святителемъ, такъ что къ нему обращались предпочтительно передъ другими. Его назвали и теперь зовутъ святымъ Чапелетто. Утверждаютъ, что Господь явилъ черезъ него много чудесъ и теперь еще проявляетъ, когда молящійся съ благоговѣніемъ обращается къ нему.

Такъ-то жилъ и скончался Чапелетто да Прато и такимъ-то путемъ попалъ въ святые. Кто знаетъ, быть можетъ, онъ и въ самомъ дѣлѣ сподобился святости передъ Господомъ, хотя и велъ жизнь, полную злодѣйствъ; быть можетъ, передъ смертью онъ успѣлъ принести столь искреннее покаяніе, что Богъ возымѣлъ къ нему милосердіе и принялъ его во царствіи Своемъ. Но все это сокрыто отъ насъ. Мы судимъ лишь по тому, что видимъ, а, судя по этому, ему скорѣе надо бы угодить въ руки діавола, нежели въ рай. А если это такъ, то сколь же велико къ намъ милосердіе Господа, взирающаго не на заблужденіе наше, а на чистоту нашей вѣры; мы обращаемъ наши молитвы къ предстателю, котораго считаемъ угодникомъ и который на самомъ дѣлѣ врагъ Божій; но Господь все же внимаетъ намъ, словно мы прибѣгали къ предстателю, осѣненному Его благодатью. Восхвалимъ же Того, во имя Кого мы составили наше сообщество, и да сохранитъ насъ всѣхъ милость Его веселыми, здравыми и невредимыми посреди всѣхъ текущихъ бѣдствій; вознесемъ къ Нему наши молитвы и пребудемъ въ чаяніи, что онѣ дойдутъ до Него!

На этомъ разсказчикъ умолкнулъ.

Примѣчанія

‎ Еврей Авраамь, по настоянію Джанотто Чивиньи, отправляется къ папскому двору въ Римъ. Увидевъ тамъ распущенность духовенства, онъ возвращается въ Парижъ и принимаетъ христіанство.

Дамы похвалили разсказъ Памфило, по временамъ вызывавшій у нихъ веселый смѣхъ. Когда внимательно выслушанный разсказъ былъ оконченъ, королева обратилась къ Неифиле, сидѣвшей рядомъ съ Памфило, и повелѣла ей начинать новый разсказъ, согласно установленной очереди. Эта дама, блиставшая красотою и отличавшаяся пріятными манерами, весело изъявила свое полное согласіе и начала такъ:

— Памфило въ своемъ повѣствованіи показалъ намъ, что милосердіе Господне не вмѣняетъ намъ заблужденій нашихъ, когда они проистекаютъ изъ скрытыхъ отъ насъ причинъ; я же въ своемъ разсказѣ хочу показать, какъ то же милосердіе съ долготерпѣніемъ переноситъ порочность людей, которые, будучи обязаны своими дѣлами и словами служить ему явнымъ свидѣтельствомъ, совершаютъ какъ разъ обратное. Этимъ путемъ Господь преподаетъ незыблемое доказательство Своей благости и побуждаетъ насъ съ большею твердостью духа слѣдовать тому, чему мы вѣруемъ.

Слыхала я, дорогіе мои, такой разсказъ. Нѣкогда жилъ въ Парижѣ крупный торговецъ и хорошій человѣкъ, по имени Джанотто Чивиньи. Былъ онъ очень честенъ и прямодушенъ и велъ обширную торговлю суконнымъ товаромъ. Онъ былъ въ тѣсной дружбѣ съ однимъ богатѣйшимъ евреемъ, по имени Авраамомъ; онъ тоже занимался торговлею и быть человѣкъ прямой и честный. Видя добрыя качества друга, Джанотто весьма печалился, что душа такого человѣка, по неправотѣ его вѣры, должна быть обречена на гибель. Вотъ и началъ онъ его дружески убѣждать покинуть заблужденія іудейской вѣры и обратиться къ истинамъ христіанства, которое, какъ тотъ и самъ могъ видѣть, все болѣе и болѣе распространялось и процвѣтало, именно, по причинѣ его святости, тогда какъ іудейство, напротивъ, падало и угасало. Еврей отвѣчалъ, что не знаетъ другой вѣры, которая была бы-такъ полна святости и истины, какъ іудейская; что онъ въ этой вѣрѣ родился, въ ней намѣренъ жить и умереть, и что нѣтъ такой силы, которая его заставила бы измѣнить своей вѣрѣ. Джанотто этимъ не смущался. Спустя нѣсколько дней, онъ снова приступилъ къ нему съ убѣжденіями, стараясь показать ему въ самыхъ грубыхъ доводахъ, которыми такъ хорошо умѣютъ владѣть купцы, въ какомъ отношеніи наша вѣра лучше іудейской. Еврей былъ большимъ знатокомъ своего вѣроученія; однако, по дружбѣ ли, которую онъ питалъ къ Джанотто, или потому, что слова убѣжденія были внушены этому простоватому человѣку самимъ Духомъ Святымъ, только мало-по-малу онъ сталъ склоняться на доводы друга, хотя и продолжалъ упорствовать въ своей вѣрѣ. Но чѣмъ болѣе онъ противился, тѣмъ настойчивѣе дѣлался Джанотто. Наконецъ, еврей, побѣждённый этою настойчивостью, сказалъ ему:

— Ну, Джанотто, ты хочешь, чтобы я обратился въ христіанство; я и самъ отъ этого не прочь. Только прежде всего я хочу отправиться въ Римъ и тамъ видѣть того, кого ты называешь намѣстникомъ Божіимъ на землѣ, посмотрѣть на его дѣла и жизнь, а также взглянуть и на братьевъ его, кардиналовъ. И если они мнѣ представятся въ такомъ видѣ, что и по нимъ также, какъ по твоимъ словамъ, мнѣ станетъ, яснымъ, что ваша вѣра лучше нашей, я исполню обѣщанное. А если нѣтъ, — останусь, какъ былъ, іудеемъ!

Услыхавъ такое рѣшеніе, Джанотто глубоко опечалился и подумалъ про себя: «Пронали всѣ мои труды, исчезли всѣ надежды на его обращеніе. Поѣдетъ онъ въ Римъ, увидитъ тамъ своими глазами, какую гнусную и злодѣйскую жизнь ведетъ католическое духовенство, такъ не только не захочетъ обратиться въ христіанство, а, если бы уже былъ обращенъ, то вновь вернулся бы въ іудейство». И, обратясь къ Аврааму, онъ сказалъ:

— Другъ, охота тебѣ пускаться въ такой дальній и тяжелый путь; близко ли отсюда до Рима? И сколько такому богатому человѣку, какъ ты, грозитъ опасностей и на морѣ, и на землѣ? Развѣ здѣсь ты не можешь найти, кто окрестилъ бы тебя? А если у тебя есть какія-нибудь сомнѣнія насчетъ вѣры, которую я тебѣ изъяснялъ, то гдѣ же, какъ не здѣсь, найдешь ты столькихъ ученыхъ и умныхъ людей, которые могутъ дать тебѣ всякія разъясненія? По моему, твое путешествіе совсѣмъ напрасная затѣя. Подумай: вѣдь прелатовъ ты можешь и здѣсь видѣть такихъ же, какъ и тамъ, даже болѣе благочестивыхъ, потому что они окружаютъ верховнаго пастыря. Побереги лучше свои силы до другого раза, когда, предпримешь какое-нибудь странствованіе ко святымъ мѣстамъ, въ которое и я, пожалуй, отправлюсь вмѣстѣ съ тобою.

— Я вѣрю, Джанотто, — отвѣчалъ на это еврей, — что все, сказанное тобою, совершенно справедливо. Но, если ты хочешь, чтобы, я сдѣлалъ, о чемъ ты хлопочешь, то скажу тебѣ кратко, въ двухъ словахъ: — я долженъ ѣхать; иначе ничего не сдѣлаю!

Джанотто, видя, что рѣшеніе Авраама твердо, сказалъ ему:

— Ну, поѣзжай, добраго тебѣ пути!

При этомъ Джанотто рѣшилъ про себя, что не бывать еврею христіаниномъ, если отправится къ папскому двору; но ничего не теряя отъ этого, онъ успокоился.

Еврей сѣлъ на коня и поспѣшилъ въ Римъ; здѣсь его съ почетомъ встрѣтили собратья евреи. Онъ никому не открылъ, зачѣмъ туда прибылъ, а самъ втайнѣ наблюдалъ жизнь папы, прелатовъ, кардиналовъ и всего папскаго двора. Какъ человѣкъ примѣтливый, онъ самъ многое видѣлъ и слышалъ отъ другихъ. Изъ всего узнаннаго для него выяснилось, что всѣ они отъ мала до велика предаются отъявленному распутству, и не только въ натуральномъ, но и въ содомскомъ видѣ, не стѣсняясь и не обуздывая себя никакими угрызеніями совѣсти. Онъ видѣлъ, что всѣ они обжоры, пьяницы, влачащіе чисто животное существованіе и знать ничего не знающіе, кромѣ распутства и чревоугодничества. Затѣмъ онъ убѣдился въ ихъ скупости и жадности къ деньгамъ; они готовы были продать и купить за деньги, что угодно, начиная отъ человѣческой, хотя бы даже и христіанской крови, и кончая божественною благодатью и таинствами; все это было у нихъ предметомъ торговли, которая велась едва ли не шире, чѣмъ въ Парижѣ торгъ сукнами и другими товарами. Открытый торгъ духовными должностями они прикрыли названіемъ «прокуреріи» (предстательство, заступничество), а обжорство скрывали подъ скромнымъ названіемъ «подкрѣпленія силъ». Они какъ будто хотѣли надуть самого Господа Бога этими подставными словами, точно Онъ за ними не могъ видѣть истинныхъ побужденій ихъ низкихъ душъ. Еврею, человѣку умѣренному и трезвому, все это и многое другое, о чемъ лучше умолчать, было до-нельзя тошно видѣть. Когда ему показалось, что онъ уже довольно насмотрѣлся, то вернулся въ Парижъ. Узнавъ о его пріѣздѣ, Джанотто пошелъ къ нему, потерявъ почти всякую надежду, чтобы еврей теперь обратился въ христіанство. Встрѣча ихъ была исполнена истинной радости. Спустя нѣсколько дней, Джанотто спросилъ его, что онъ думаетъ о святомъ отцѣ, кардиналахъ и другихъ придворныхъ. Еврей съ живостью отвѣчалъ ему:

— Ничего хорошаго, суди ихъ Господь! Скажу тебѣ прямо, — если только я умѣлъ видѣть и размышлять, — что ни въ одномъ духовномъ лицѣ не нашелъ я ни святости, ни благочестія, ни одного добраго дѣла и благого примѣра; напротивъ, вездѣ видѣлъ распутство, скаредность, обжорство, все только подобныя или еще худшія качества (если можно представить себѣ что-нибудь худшее); и все это до такой степени вошло въ нравы, что мнѣ папскій дворъ представился скорѣе горниломъ дьявольскихъ махинацій, чѣмъ хранилищемъ святости. И выходитъ, по моему, что вашъ верховный пастырь и его приспѣшники заботятся не объ укрѣпленіи христіанской вѣры, не о томъ, чтобы служить ей опорою, а наоборотъ, употребляютъ всѣ усилія къ тому, чтобы ее унизить и стереть съ лица земли. И такъ какъ, несмотря на ихъ отчаянныя усилія, ваша религія не гаснетъ, а, напротивъ, пріобрѣтаетъ все болѣе блеска и славы, я убѣдился, что ея основою и опорою является благодать Святого Духа, возвышающая и освящающая ее и ставящая превыше всѣхъ другихъ религій. Я противился твоимъ увѣщаніямъ, отказывался перейти въ христіанство; а теперь говорю тебѣ, что ничто меня не отклонитъ отъ христіанства. Пойдемъ въ церковь и окрести меня но обряду вашей святой вѣры!

Джанотто, ожидавшій совсѣмъ противоположнаго, услыхавъ о желаніи Авраама, почувствовалъ себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Они отправились вмѣстѣ въ Соборъ Богоматери, и Джанотто просилъ духовенство совершить крещеніе. Эта просьба тотчасъ была исполнена. Джанотто былъ крестнымъ отцомъ своего друга и далъ имя ему Іоанна. Онъ поручилъ почтеннымъ лицамъ наставить его въ католической вѣрѣ, которую тотъ вполнѣ позналъ въ скоромъ времени. И сталъ Іоаннъ достойнымъ и благочестивымъ человѣкомъ.

Примѣчанія

‎ Еврей Мельхиседекъ разсказомъ о трехъ перстняхъ отклоняетъ гибель, подготовленную ему Саладиномъ.

Неифиле кончила свою повѣсть, встрѣченную всеобщимъ одобреніемъ, и послѣ нея, по желанію королевы, начала разсказывать Филомена.

— Новелла Неифиле, — сказала она, — напомнила мнѣ непріятное приключеніе, бывшее съ однимъ евреемъ. О Богѣ и объ истинахъ нашей вѣры было уже достаточно говорено, и вы позволите, надѣюсь, обратиться теперь къ человѣческимъ дѣламъ. Моимъ разсказомъ я хочу показать вамъ, съ какою осторожностью слѣдуетъ давать отвѣты на предложенные намъ вопросы. Вы должны знать, милыя мои подруги, что глупость очень часто лишаетъ человѣка всѣхъ благъ и повергаетъ въ великія несчастія, и наоборотъ, разумъ охраняетъ и выпутываетъ изъ всякихъ опасностей и обезпечиваетъ счастіе и покой. Примѣровъ тому, какъ глупость лишала счастія и ввергала въ бѣдствія, — существуетъ множество, о нихъ не стоитъ и разсказывать, потому что они повторяются ежедневно тысячами. А вотъ о томъ, что умъ служитъ къ спасенію, объ этомъ я и хочу повѣдать въ моемъ коротенькомъ разсказѣ.

Саладинъ, ставшій, благодаря своей доблести, изъ ничтожнаго человѣка вавилонскимъ царемъ, побѣдителемъ царей сарацинскихъ и христіанскихъ, въ своихъ многочисленныхъ войнахъ и роскоши расточилъ всю свою казну. Какъ-то разъ, очень нуждаясь въ деньгахъ и раздумывая, гдѣ бы ихъ поскорѣе достать, онъ вспомнилъ объ одномъ богатомъ евреѣ, по имени Мельхиседекѣ, промышлявшемъ въ Александріи ростовщичествомъ; Саладинъ сообразилъ, что этотъ человѣкъ можетъ ссудить его, но, такъ какъ онъ очень скупъ, то едва ли добровольно дастъ денегъ, а принуждать силою ему не хотѣлось. Раздумывая, подъ давленіемъ притиснувшей его нужды, какъ бы обдѣлать это дѣло, Саладинъ придумалъ, наконецъ, употребить принужденіе въ такомъ видѣ, чтобы оно казалось исходящимъ изъ нѣкотораго резоннаго основанія. Онъ позвалъ къ себѣ еврея, хорошо принялъ его, посадилъ рядомъ съ собою и сказалъ ему:

— Мнѣ случалось отъ многихъ слышать, что ты человѣкъ очень мудрый и глубоко проникъ въ познаніе вопросовъ вѣры. Мнѣ желательно бы слышать твое мнѣніе, какая изъ трехъ религій наилучшая: еврейская, христіанская или сарацинская?

Еврей дѣйствительно былъ человѣкомъ мудрымъ. Онъ тотчасъ сообразилъ, что Саладинъ хочетъ поймать его на словѣ, конечно, не безъ задней мысли; онъ понялъ, что похвалить одну изъ этихъ трехъ вѣръ, въ ущербъ другимъ, было бы большою неосторожностью, изъ которой будетъ трудно вывернуться, и потому, углубившись въ вопросъ, онъ скоро придумалъ, что ему слѣдовало сказать.

— Властитель мой, — заговорилъ онъ, — вы задали мнѣ прекраснѣйшій вопросъ, но для того, чтобы наилучше высказать вамъ мое мнѣніе, я долженъ разсказать притчу, которую прошу васъ выслушать. Мнѣ часто доводилось слыхать объ одномъ, нѣкогда богатомъ и знатномъ человѣкѣ, который имѣлъ въ своей сокровищницѣ, среди множества другихъ драгоцѣнностей, особенной, рѣдчайшей красы перстень. Ради необычайнаго великолѣпія этого перстня онъ захотѣлъ дать ему особое отличіе и порѣшилъ навѣки-вѣчныя заповѣдать его своимъ потомкамъ, завѣщавъ, чтобы тотъ изъ его сыновей, у котораго окажется этотъ перстень, остался единственнымъ его наслѣдникомъ всего его достоянія и почитался бы всѣми другими за старшаго въ ихъ родѣ. А тотъ, кому достанется перстень, долженъ былъ, въ свою очередь, также завѣщать его своимъ потомкамъ. Такъ этотъ перстень и началъ переходить изъ рода въ родъ и прошелъ черезъ много рукъ. Вотъ и попалъ онъ, наконецъ, къ человѣку, у котораго было трое сыновей, прекрасныхъ и добродѣтельныхъ, преданныхъ и послушныхъ своему отцу. Всѣхъ трехъ отецъ любилъ одинаково. Трое же юношей знали о перстнѣ и всѣ трое страстно желали овладѣть имъ. Каждый всѣми мѣрами старался склонить отца, человѣка уже престарѣлаго, на свою сторону, чтобы завладѣть драгоцѣннымъ перстнемъ. Достойный человѣкъ любилъ ихъ одинаково, самъ колебался, кому изъ нихъ отдать преимущество, кому передать перстень, обѣщанный каждому изъ нихъ, и придумалъ, наконецъ, утѣшить ихъ всѣхъ троихъ. Онъ заказалъ опытному мастеру два точно такихъ же перстня, и тотъ сдѣлалъ ихъ до такой степени искусно, что самъ заказчикъ лишь съ трудомъ различалъ, который изъ нихъ настоящій. Передъ смертью онъ тайно роздалъ эти перстня каждому изъ трехъ сыновей. Послѣ смерти отца каждый изъ нихъ заявлялъ права на наслѣдство, и каждый оспаривалъ ихъ у другого, предъявляя въ доказательство своихъ правъ свой перстень. А такъ какъ всѣ три перстня были вполнѣ одинаковы, то рѣшить, который изъ нихъ подлинный, не было никакой возможности; такъ и осталось нерѣшеннымъ, кто изъ троихъ настоящій наслѣдникъ. То же самое, государь, я скажу вамъ и о трехъ вѣроученіяхъ, данныхъ Богомъ тремъ народамъ, о которыхъ вы предложили вопросъ. У каждаго свое достояніе, свое наслѣдіе; каждый думаетъ, что только одно его наслѣдіе — настоящее истинное. Но кто именно владѣетъ истинною вѣрою, — этотъ вопросъ остается открытымъ, также какъ и вопросъ о перстняхъ!

Саладинъ понялъ, что еврей ловко вывернулся изъ разставленной ему ловушки. Онъ рѣшилъ на чистоту разсказать о своей нуждѣ и попытать, не выручитъ ли его еврей. Саладинъ откровенно объяснилъ ему, что замышлялъ противъ еврея, если бы не отвѣтилъ съ такимъ умомъ. Еврей охотно оказалъ Саладину услугу, ссудилъ ему нужныя деньги. Саладинъ со временемъ заплатилъ этотъ долгъ, щедро одарилъ еврея, далъ ему при себѣ видное мѣсто и питалъ къ нему большую дружбу.

‎ Одинъ монахъ, впавшій въ грѣхъ, заслуживающій тяжкаго наказанія, ловко уличаетъ въ томъ же грѣхѣ своего настоятеля и уклоняется отъ кары.

Филомена, окончивъ свой разсказъ, умолкла, а Діонео, сидѣвшій рядомъ съ нею и знавшій, что, по установленному порядку, очередь теперь за нимъ, началъ новый разсказъ, не дожидаясь повелѣнія королевы.

— Любезныя дамы! Если я вѣрно понимаю наше общее желаніе, мы собрались здѣсь затѣмъ, чтобы развлечься разсказами. Я полагаю, что каждый изъ насъ воленъ въ выборѣ повѣствованія, лишь бы разсказъ не грѣшилъ противъ этого общаго правила, то есть былъ бы занимателенъ; таково было желаніе, высказанное нашею королевою. Мы слушали исторію о томъ, какъ Авраамъ спасъ свою душу по совѣту Джанотто, и какъ умный Мельхиседекъ защитилъ свои богатства отъ покушеній султана Саладина. Мнѣ думается, что я не заслужу вашихъ упрековъ, если разскажу вамъ, какимъ ухищреніемъ одному монаху удалось защитить свою грѣшную плоть отъ заслуженнаго законнаго возмездія.

Въ недалеко отсюда отстоящей области Луниджанѣ былъ монастырь, прежде славившійся многочисленностью и святостью братіи, а теперь захудавшій. Былъ тамъ одинъ молодой монахъ, человѣкъ здоровый, сильный, крѣпкій, котораго не могли сломить ни посты, ни молитвы, ни изможденія плоти. Однажды среди бѣла дня, когда другіе монахи отдыхали, прохаживался онъ около своей церкви, находившейся въ удаленной и глухой мѣстности, и встрѣтилъ красивую дѣвушку, вѣроятно, дочь какого-нибудь селянина, которая вышла въ поле собирать травы. Едва онъ увидѣлъ ее, какъ имъ овладѣло плотское желаніе. Подойдя къ ней, онъ началъ съ нею заговаривать, и такъ, слово за-слово, они договорились до того, что дѣвушка согласилась пойти къ монаху въ келью. Онъ провелъ ее туда потихоньку, такъ что никто не замѣтилъ. И вотъ, въ то время, какъ увлеченный своею пылкою натурою, онъ прохлаждался съ нею, отложивъ въ сторону излишнія предосторожности, проснулся настоятель и, проходя мимо кельи, услыхалъ происходившую внутри ея возню. Онъ подошелъ вплоть къ двери, чтобы лучше разслышать голоса, и положительно убѣдился, что въ кельѣ находится женщина. Сначала онъ хотѣлъ было потребовать, чтобы открыли дверь, а потомъ придумалъ другое, ушелъ къ себѣ и сталъ поджидать, когда монахъ выйдетъ. А монахъ, какъ ни усердно предавался наслажденію съ молодицею, все же былъ на-сторожѣ; ему послышался шумъ шаговъ въ корридорѣ; онъ подошелъ къ двери, взглянулъ въ щелку и ясно распозналъ настоятеля, который стоялъ у двери и подслушивалъ. Вспомнилъ онъ, какое суровое угрожаетъ ему наказаніе, если узнаютъ, что въ кельѣ у него была женщина, и смутился. Однако, отъ дѣвицы онъ скрылъ свои страхи, пообдумалъ дѣло, и ему пришла въ голову ловкая продѣлка, въ успѣхъ которой онъ твердо вѣрилъ, и не ошибся. Онъ сдѣлалъ видъ, что съ него довольно удовольствій, и сказалъ дѣвицѣ, что выйдетъ взглянуть, какъ бы половчѣе вывести ее изъ кельи, чтобы никто не замѣтилъ; онъ велѣлъ ей оставаться въ кельѣ и ждать, а самъ вышелъ, заперъ дверь, отправился къ настоятелю и отдалъ ему ключъ отъ двери, какъ заведено было, когда кто-нибудь изъ монаховъ уходилъ. При этомъ онъ сказалъ:

— Отче, сегодня утромъ не успѣли перевозить всѣхъ дровъ, которыя заготовлены; такъ, съ вашего благословенія, я хочу теперь пойти въ лѣсъ и распорядиться, чтобы ихъ доставили.

Настоятель, имѣя въ виду хорошенько разузнать подробности грѣхопаденія монаха и полагая, что тотъ ничего не подозрѣваетъ, обрадовался случаю, взялъ ключъ, а его отпустилъ. Когда тотъ ушелъ, настоятель сталъ размышлять какъ ему быть, — открыть ли келью монаха при всей братіи, и показать всѣмъ его грѣхъ, чтобы послѣ не подняли ропота, когда накажетъ его, или сначала разузнать отъ женщины, какъ было дѣло. И подумалось ему, что, можетъ быть, эта женщина жена или дочь какого-нибудь почтеннаго человѣка, и вдругъ всѣ монахи увидятъ ея позоръ. Выйдетъ не хорошо. Поэтому лучше сначала разузнать, кто она, а тамъ дальше видно будетъ, что предпринять. Порѣшивъ на этомъ, онъ подошелъ къ кельѣ, отомкнулъ дверь, вошелъ и снова притворилъ дверь. Дѣвушка, увидѣвъ настоятеля, принялась горько плакать отъ испуга и стыда. Поглядѣлъ на нее настоятель и узрѣлъ, что дѣвица она молодая и свѣжая. Хотя онъ былъ и не молодъ, но возбужденіе страстей охватило его не меньше, чѣмъ его юнаго духовнаго сына. И сталъ онъ размышлять про себя: «Отчего бы мнѣ и не позабавиться, коли представляется случай. Удовольствій-то у насъ много ли? А досады и горя всегда сколько угодно. Никому въ голову не придетъ, что здѣсь была женщина, лишь бы она склонилась на мою просьбу, а согласится, такъ отчего же и не воспользоваться? Дѣвица она красивая. Узнаютъ объ этомъ? Да кто же и какъ? Никто никогда не узнаетъ. Скрытый грѣхъ наполовину прощенъ . А когда еще представится другой такой же случай? Послалъ Богъ благодать — и пользуйся».

Такія размышленія совсѣмъ отклонили его въ сторону отъ первоначальнаго плана дѣйствій. Онъ приблизился къ дѣвушкѣ, началъ ее потихоньку утѣшать и успокоивать, а затѣмъ понемногу обнаружилъ передъ нею и свои желанія. Юница была не желѣзная и не алмазная, и не очень долго противилась…

Монахъ, конечно, въ лѣсъ по дрова не пошелъ, а стоялъ тайкомъ въ корридорѣ. Увидя, какъ настоятель вошелъ въ его келью, онъ совершенно успокоился; разсчетъ его начиналъ оправдываться; когда же старецъ заперъ дверь, у него не оставалось и сомнѣній въ успѣхѣ его уловки. Онъ подкрался къ двери и сквозь щелочку видѣлъ и слышалъ все, что настоятель говорилъ и дѣлалъ. Между тѣмъ настоятель вышелъ изъ кельи, вновь заперъ дѣвицу и вернулся къ себѣ. Скоро онъ услышалъ, какъ монахъ вернулся изъ лѣса (такъ ему казалось). Онъ собирался хорошенько распечь его и запереть въ карцеръ, чтобы одному безъ помѣхи владѣть добычею. Позвавъ его къ себѣ, онъ сдѣлалъ ему строжайшее внушеніе и приказалъ идти въ заточеніе. Монахъ съ живостью отвѣчалъ ему:

— Владыко, я еще такъ недавно состою въ бенедектинскомъ орденѣ, что не успѣлъ освоиться со всѣми особенностями его устава. Вы указали мнѣ правила постовъ и молитвословій, но не изволили изъяснить, какимъ образомъ монахи должны обращаться съ женщинами. Теперь, когда вы показали мнѣ все сіе на собственномъ примѣрѣ, я обѣщаю вамъ, буде простите мнѣ теперешній грѣхъ, впредь уже не прегрѣшать; буду всегда поступать такъ, какъ вами было показано.

Настоятель тотчасъ понялъ — догадливый былъ старецъ — что монахъ и дѣло смыслитъ лучше его, и притомъ видѣлъ все, что онъ творилъ. Стыдно ему стало своего поступка и, конечно, онъ не сталъ карать монаха за грѣхъ, который и самъ сотворилъ. Онъ далъ ему отпущеніе грѣховъ и велѣлъ держать языкъ за зубами. Потомъ они вмѣстѣ потихоньку выпустили дѣвицу, но, надо полагать, впослѣдствіи не разъ приводили ее вновь.

Примѣчанія

‎ Маркиза Монферрато излечиваетъ французскаго короля отъ безумной страсти посредствомъ веселой шутки и обѣда, приготовленнаго изъ куръ.

Разсказанная Діонео новелла сначала нѣсколько смутила слушательницъ, о чемъ свидѣтельствовалъ стыдливый румянецъ на ихъ лицахъ; потомъ онѣ оправились и слушали дальше, съ трудомъ сдерживая смѣхъ. Когда онъ кончилъ, онѣ не преминули замѣтить ему, впрочемъ, въ самыхъ любезныхъ выраженіяхъ, что такія вещи не слѣдовало бы разсказывать при дамахъ. Королева обратилась къ Фіамметтѣ, сидѣвшей рядомъ съ нею на травѣ, и сказала ей, что настала ея очередь. Та, весело улыбаясь, начала свой разсказъ:

— Въ предыдущихъ разсказахъ было показано на примѣрахъ, какое значеніе можетъ имѣть скорый и ловкій отвѣтъ. Мнѣ нравится эта черта въ нашихъ разсказахъ; кромѣ того, я подумала еще и о томъ, что если мужчинѣ житейскими условіями предписывается искать любви женщины болѣе родовитой, чѣмъ онъ, то въ женщинѣ, наоборотъ, должно особенно цѣнить умѣнье противиться любви къ мужчинѣ, который выше ея по общественному положенію. Все это вмѣстѣ взятое привело меня къ мысли показать вамъ, мои милыя, въ моемъ разсказѣ, какими поступками и словами одной благородной дамѣ удалось и себя уберечь, и другого отклонить отъ такой неподходящей любви.

Маркизъ Монферрато, знаменосецъ ордена храмовниковъ, человѣкъ высокой доблести, долженъ былъ принять участіе въ крестовомъ походѣ. Однажды зашелъ о немъ разговоръ при дворѣ французскаго короля Филиппа Кривого, который и самъ собирался въ тотъ же походъ. Кто-то изъ присутствующихъ рыцарей замѣтилъ, что нѣтъ во всемъ свѣтѣ такой пары, какъ маркизъ и его супруга. Сколь славенъ былъ своими рыцарскими доблестями самъ маркизъ, столь же выдѣлялась изъ ряда другихъ женщинъ маркиза по своей красотѣ и добродѣтелямъ. Слова эти произвели такое глубокое впечатлѣніе на короля, что онъ пылко влюбился въ маркизу, которой никогда даже и не видалъ. Онъ рѣшилъ совершить походъ черезъ Геную, чтобы тамъ сѣсть на суда, а до Генуи идти сухимъ путемъ; такимъ образомъ, онъ могъ, подъ благовиднымъ предлогомъ, по дорогѣ посѣтить маркизу, а такъ какъ она оставалась одна, — мужъ ея отсутствовалъ, — то король и надѣялся удовлетворить свои желанія. Такъ онъ и сдѣлалъ: войско отправилъ впередъ, а самъ двинулся въ путь съ небольшою свитою изъ дворянъ. Приблизившись къ владѣніямъ маркиза, онъ послалъ гонца предупредить хозяйку, чтобы она на слѣдующій день ждала его къ обѣду. Умная и догадливая женщина отвѣтила, что польщена такою высокою милостью и встрѣтитъ короля, какъ дорогого гостя. Потомъ она начала соображать, что̀ побуждаетъ короля посѣтить ее въ отсутствіе мужа, и догадалась, что побудительною причиною была навѣрное молва о ея красотѣ. Конечно, она тотчасъ сдѣлала распоряженія для пріема дорогого гостя, попросила къ себѣ оставшихся дома знатныхъ людей и, по ихъ совѣту, все устроила для почетной встрѣчи короля. Объ угощеніи же она лично распорядилась, приказавъ немедленно собрать всѣхъ куръ, которыя найдутся по сосѣдству, и изъ этой одной провизіи изготовить всѣ блюда къ королевскому обѣду. Въ назначенный день прибылъ король и былъ принятъ маркизою съ подобающей честью. Увидѣвъ ее, онъ нашелъ, что она гораздо красивѣе и обходительнѣе, чѣмъ онъ раньше думалъ, основываясь на разсказахъ рыцаря. И чѣмъ болѣе она превышала въ его глазахъ прежнее представленіе о ней, тѣмъ болѣе онъ ею очаровывался и восхищался. Онъ отдохнулъ въ отведенныхъ для него покояхъ, убранныхъ со всею роскошью, какая приличествовала пріему такого высокаго гостя, а затѣмъ, когда наступило время обѣда, сѣлъ съ маркизою за столъ, а прочіе гости были разсажены по ихъ достоинству за другими столами. Король пришелъ въ прекрасное расположеніе духа; онъ наслаждался изысканными блюдами, драгоцѣнными винами, а больше всего любовался красавицею-маркизою. Однако, по мѣрѣ смѣны блюдъ, онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что кушанья подаются все разныя, но припасъ, изъ котораго они изготовлены, все одинъ и тотъ же, — исключительно куры. А онъ хорошо зналъ, что въ этой мѣстности въ изобиліи водится всякая дичь, и такъ какъ онъ заранѣе извѣстилъ о своемъ визитѣ, то, казалось, можно было успѣть сдѣлать запасъ провизіи. Однако, при всемъ своемъ удивленіи по поводу такой странности, онъ не пожелалъ дать замѣтить своего неудовольствія, но не утерпѣлъ, чтобы не пошутить насчетъ куръ.

— Сударыня, — сказалъ онъ ей съ веселою улыбкою, — скажите пожалуйста, развѣ у васъ тутъ родятся однѣ только куры, безъ пѣтуховъ?

Маркиза до тонкости поняла вопросъ и, подумавъ, что самъ Богъ указываетъ подходящій моментъ, чтобы исполнить ея намѣреніе, она отвѣтила королю:

— Нѣтъ, государь! Но женщины здѣсь такія же, какъ и повсюду хотя до извѣстной степени и отличаются по одеждѣ и состоянію.

Услыхавъ этотъ отвѣтъ, король понялъ скрытый смыслъ какъ обѣда, приготовленнаго изъ однѣхъ куръ, такъ и словъ маркизы. Онъ понялъ, что съ такой женщиной нечего терять времени въ разговорахъ, и силой тоже ничего не возьмешь. Онъ созналъ свою ошибку и былъ настолько мудръ, что рѣшился потушить пламя своей страсти. Прекратилъ онъ и шутки, опасаясь новаго остраго отвѣта маркизы, и вообще оставилъ всякія надежды. Пообѣдавъ, онъ поблагодарилъ ее за оказанную честь, она въ свою очередь пожелала ему благополучнаго пути; затѣмъ король направился въ Геную.

‎ Одинъ достойный человѣкъ обличаетъ мѣткимъ словомъ лицемѣріе духовныхъ.

Свой разсказъ Эмилія, сидѣвшая рядомъ съ Фіамметтою, начала послѣ того, какъ всѣ вдосталь восхитились умомъ маркизы и ловкимъ отпоромъ, даннымъ ею французскому королю.

— И я разскажу подобный же случай, а именно о томъ, какъ одинъ умный мірянинъ столь же забавнымъ, сколько и мѣткимъ словечкомъ, устыдилъ одного скупого монаха.

Не такъ давно жилъ былъ въ нашемъ городѣ монахъ миноритъ, инквизиторъ еретическихъ заблужденій. Какъ и многіе другіе, онъ старался представить изъ себя святошу и преданнаго поборника христіанской вѣры, что̀ не мѣшало ему въ то же время быть такимъ же мастеромъ по части изслѣдованія чужихъ туго набитыхъ кармановъ, какъ и по вопросамъ вѣры. Вотъ разъ и попался къ нему въ передѣлку одинъ бѣдный простачекъ, человѣкъ болѣе богатый деньгами, чѣмъ разумамъ. Однажды бражничалъ онъ въ веселой компаніи, и во время попойки вырвалось у него неосторожное словечко о томъ, что этакое, дескать, вино, какое они тогда пили, хоть бы самому Господу пить, и то впору. Конечно, тутъ не было и тѣни безвѣрія, а просто выпилъ человѣкъ лишнее. Но выходка тотчасъ была доведена до свѣдѣнія отца инквизитора, который освѣдомился, что провинившійся — человѣкъ богатый, обладатель туго набитой мошны. Немедленно cum gladius et fustibus , началъ онъ противъ обвиненнаго строжайшее слѣдствіе, имѣя въ предметѣ не столько обращеніе его на путь вѣры, сколько перемѣщеніе его дукатовъ въ свои карманы. Онъ призвалъ обвиняемаго и спросилъ его, правда ли то, что на него доносятъ? Простакъ отвѣчалъ, что правда, и объяснилъ, какъ было дѣло. На это святѣйшій инквизиторъ и благочестивѣйшій почитатель святителя Іоанна Златобрадаго сказалъ:

— Такъ ты Господа обратилъ въ знатока и любителя тонкихъ винъ, приравнялъ его къ какому-нибудь Чинчильоне или иному пьяницѣ и табачному завсегдатаю! А теперь хочешь вывернуться, принимаешь смиренный видъ, сводишь этакое дѣло на пустяки? Нѣтъ, это не такіе пустяки, какъ тебѣ кажется, и ты пойдешь на костеръ, если мы захотимъ поступить съ тобою по всей справедливости!

И началъ онъ громить бѣднягу самыми грозными рѣчами, будто передъ нимъ стоялъ самъ Эпикуръ, отрицающій безсмертіе души. Въ короткое время онъ до такой степени устрашилъ его, что тотъ упросилъ стороннихъ посредниковъ умаслить судью изряднымъ количествомъ благодатнаго снадобья, которое, какъ извѣстно, прекрасно помогаетъ отъ недуга любостяжанія, одолѣвающаго духовныхъ, особенно братьевъ миноритовъ, по уставу не смѣющихъ прикасаться къ деньгамъ. Такимъ путемъ онъ склонилъ своего судью къ милосердію. Благодѣтельная мазь, не взирая на то, что Галліенъ нигдѣ въ своихъ сочиненіяхъ не упоминаетъ о ней, была имъ пущена въ дѣло въ такомъ количествѣ, что пламя костра, которымъ ему грозили, милостиво смѣнилось крестнымъ знаменіемъ; и вотъ ему, какъ крестоносцу, который украшаетъ крестомъ свое знамя, дали желтый крестъ на черномъ полѣ. Взявъ мзду, отецъ инквизиторъ наложилъ и эпитемію; онъ приказалъ ему остаться на нѣсколько дней при себѣ и ежедневно стоять у обѣдни, а въ часъ трапезы являться къ нему; остальное время дня ему была предоставлена полная свобода. Тотъ прилежно выполнялъ предписанное. Случилось однажды, что онъ услышалъ за обѣднею пѣніе евангельскаго текста: «Воздастся вамъ сторицею и жизнь вѣчную унаслѣдуете». Онъ хорошо запомнилъ эти слова. Въ положенный часъ онъ предсталъ передъ инквизиторомъ, который въ то время обѣдалъ. Тотъ спросилъ его, былъ ли онъ сегодня у обѣдни. Получивъ отвѣтъ, что былъ, инквизиторъ спросилъ:

— Не случилось ли тебѣ чего-нибудь слышать, что вызываетъ у лебя сомнѣніе, и не нуждаешься ли въ какихъ-либо поясненіяхъ?

— Ни въ чемъ у меня сомнѣній не имѣется, — съ живостью подхватилъ прегрѣшившій. — Во все, что я слышалъ, вѣрую свято. Но одна вещь, которую я сегодня слышалъ, пробудила во мнѣ чувство сожалѣнія къ вамъ. Трудно вамъ будетъ на томъ свѣтѣ, честные отцы!

Тогда инквизиторъ спросилъ: — Какія же это слова вызвали у тебя такое состраданіе къ намъ?

— Отче, — отвѣчалъ простакъ, — это были слова Евангелія, которое я слушалъ: «Воздастся вамъ сторицею».

— Это истинно, — сказалъ инквизиторъ. — Но почему же эти слова такъ на тебя подѣйствовали?

— Ваше преподобіе, — отвѣтилъ простакъ, — я объясню вамъ въ чемъ дѣло. Съ тѣхъ поръ, какъ я началъ ходить сюда, я вижу, какъ каждый день изъ вашего монастыря подаютъ бѣднымъ то одну, то двѣ огромныхъ посудины варева, остающагося отъ трапезы братіи. Мнѣ и подумалось, что если на томъ свѣтѣ за каждый котелъ вамъ воздастся по сотнѣ, такъ вѣдь вы захлебнетесь въ этой жижѣ!

Всѣ сидѣвшіе за столомъ съ инквизиторомъ прыснули со смѣха. Самъ инквизиторъ не могъ не понять ядовитаго укора, направленнаго противъ монашескаго лицемѣрнаго благотворенія. Еслибъ его не смущалъ стыдъ за первое неправедное дѣло, поднятое противъ того человѣка, онъ охотно началъ бы противъ него новое дѣло за нанесенное ему и всей братіи оскорбленіе. Раздосадованный, онъ отпустилъ его на всѣ четыре стороны и не велѣлъ больше являться въ монастырь на ежедневное покаяніе.

Примѣчанія

‎ Разсказомъ о Примассо и аббатѣ Клиньи Бергамино искусно обличаетъ скаредность Кане делля Скала.

Такая остроумная выходка новоиспеченнаго крестоносца заставила королеву и всѣхъ прочихъ много смѣяться при разсказѣ Эмиліи. Когда смѣхъ утихъ и всѣ успокоились, Филострато, которому предстала очередь разсказывать, началъ такъ:

— Почтеннѣйшія дамы! Попасть въ неподвижную цѣль — штука ловкая, но попасть во внезапно появившійся предметъ — это уже верхъ искусства. Порочная жизнь духовенства, доказательство его глубокой испорченности, какъ вещь всѣми видимая, для каждаго можетъ служить предметомъ пересудовъ, шутокъ, остротъ. Конечно, тотъ добрый малый, что обличилъ инквизитора и его братью въ ихъ лицемѣрной благотворительности, ограничивавшейся тѣмъ, что они подавали бѣднымъ хлебово, которое надо бы по настоящему выбрасывать свиньямъ, сдѣлалъ хорошее дѣло. Но еще лучше, по моему, отличился и болѣе достоинъ хвалы нѣкто, о комъ мнѣ напомнилъ предшествовавшій разсказъ. Этотъ человѣкъ внезапно очутился свидѣтелемъ необычайной скупости одного богатаго и знатнаго владѣтельнаго князя, Кане делля Скала, и обличилъ его тотчасъ веселенькимъ разсказомъ, въ которомъ вывелъ какъ разъ то, что произошло у него съ этимъ княземъ.

Этотъ Кане делля Скала, какъ гласитъ о немъ всесвѣтная молва, былъ настоящимъ баловнемъ фортуны. Это былъ одинъ изъ самыхъ славныхъ и щедрыхъ властителей Италіи, какіе только извѣстны со временъ императора Фридриха II до нашихъ дней. Однажды онъ задумалъ устроить въ Веронѣ очень пышное празднество, пригласилъ уже къ нему множество гостей, особенно изъ знатныхъ дворянъ и придворныхъ; но внезапно, невѣдомо по какой причинѣ, вдругъ раздумалъ, щедро одарилъ собравшихся гостей и распустилъ ихъ по домамъ. Въ числѣ гостей былъ нѣкто Бергамино, увлекательный говорунъ и разсказчикъ, до такой степени искусный по этой части, что кто не слыхалъ его самъ, тотъ не могъ и повѣрить, что есть на свѣтѣ такой талантъ. Этотъ Бергамино, безъ всякой видимой причины, остался безъ всякой награды и не былъ отпущенъ; ничего не понимая въ этомъ невниманіи, онъ, однако, не унывалъ, надѣясь, что въ будущемъ отъ этого только выгадаетъ. Но у Кане неизвѣстно откуда вдругъ явилось убѣжденіе, что дать что-нибудь Бергамино — хуже, чѣмъ въ огонь бросить; однако, онъ молчалъ и не давалъ тому объ этомъ знать. Бергамино прождалъ нѣсколько дней, и видя, что за нимъ не посылаютъ и не хотятъ воспользоваться его талантами, наконецъ, наскучивъ тратиться въ гостинницѣ, гдѣ онъ остановился съ конями и слугами, началъ сильно печалиться; но все еще ждалъ, не уѣзжалъ. У него съ собою было взято три богатыхъ и красивыхъ одежды, чтобы въ нихъ явиться на праздникъ. Въ уплату за постой онъ отдалъ хозяину гостинницы сначала одну изъ этихъ одеждъ, а затѣмъ, спустя нѣкоторое время, другую, и жилъ уже въ счетъ третьей, рѣшивъ оставаться, пока ее хватитъ; потомъ уже, дѣлать нечего, придется пуститься въ обратный путь. И вотъ, въ то время, какъ проѣдалась эта послѣдняя одежда, Бергамино въ одинъ прекрасный день съ сумрачнымъ видомъ, предсталъ передъ Кане, въ то время, когда тотъ сидѣлъ за столомъ. Кане, желая скорѣе подразнить Бергамино, чѣмъ развлекаться его балагурствомъ, сказалъ ему:

— Что съ тобою, Бергамино? Отчего ты такой печальный? Разскажи-ка намъ что-нибудь.

Бергамино немедленно, словно раньше придумалъ, началъ разсказъ, въ которомъ выставилъ на видъ свое положеніе:

— Государь мой, — началъ онъ, — вамъ, должно полагать, не безъизвѣстно, что Примассо былъ извѣстный ученый, знатокъ но части словесности и отличный стихотворецъ. Его знанія и таланты создали ему такую славу, что если иные и не знали его въ лицо, то по имени онъ былъ извѣстенъ рѣшительно всѣмъ и каждому. Случилось ему быть въ Парижѣ, гдѣ онъ кое-какъ перебивался въ страшной нуждѣ, которая, впрочемъ, и никогда его не покидала, потому что сильные міра сего не очень-то поощряли его таланты. Однажды онъ услыхалъ объ аббатѣ Клиньи, который слылъ, послѣ папы, самымъ богатымъ изъ всѣхъ духовныхъ сановниковъ. О немъ разсказывали удивительныя вещи, особенно же восхваляли его щедрость; увѣряли, что у него въ домѣ вѣчный праздникъ и что, кто бы къ нему ни явился, каждаго насытилъ и напоялъ, лишь бы только попасть къ аббату въ то время, когда онъ сидитъ за столомъ. Узнавъ объ этомъ, Примассо, въ качествѣ человѣка, любившаго имѣть дѣла съ знатными и богатыми людьми, рѣшилъ пойти и испытать щедрость этого аббата. Разспросивъ, далеко ли его мѣстопребываніе, онъ узналъ, что оно находится въ шести миляхъ отъ Парижа; значитъ, отравившись въ путь съ утра, онъ могъ поспѣть туда какъ разъ къ обѣденному времени. Разузнавъ дорогу и не найдя попутчиковъ, онъ подумалъ, что можетъ, пожалуй, какъ-нибудь сбиться съ дороги, и попасть въ такое мѣсто, гдѣ нечѣмъ будетъ утолить голодъ; поэтому, чтобы не голодать въ дорогѣ, взялъ съ собою, на всякій случай, три хлѣба; воду же, хотя и не охотникъ былъ до нея, онъ разсчитывалъ найти всюду. Положивъ хлѣбъ за пазуху, онъ тронулся въ путь, и ему такъ посчастливилось, что онъ попалъ въ резиденцію аббата даже раньше обѣденнаго времени. Войдя въ домъ, Примассо началъ осматриваться кругомъ и увидѣлъ ряды накрытыхъ столовъ, нашелъ стряпню на кухнѣ и всѣ вообще приготовлѣнія къ обѣду въ полномъ разгарѣ. Увидя все эго, онъ подумалъ про себя, что аббатъ и вправду щедръ, какъ о немъ идетъ молва. Тѣмъ временемъ, пока онъ все разглядывалъ, насталъ часъ обѣда, домоправитель аббата приказалъ подать воду для омовенія рукъ, и затѣмъ разсадилъ гостей за столы. И случилось такъ, что Примассо сѣлъ какъ разъ напротивъ дверей того покоя, откуда долженъ былъ выдти аббатъ, направляясь въ столовую. У него былъ заведенъ обычай, чтобы до его выхода ничего не подавали на столъ: ни вина, ни хлѣба, ни яствъ, ни питій. Итакъ, накрывъ столы, домоправитель доложилъ аббату, что обѣдъ готовъ, и что онъ можетъ пожаловать. Аббатъ приказалъ открыть двери покоя, изъ котораго былъ выходъ въ столовую; войдя туда, онъ взглянулъ, и по случайности, первый, на кого упалъ его взглядъ, былъ Примассо. Онъ былъ весьма невзрачно одѣтъ и притомъ аббатъ его совсѣмъ не зналъ.

И вдругъ, при видѣ этого человѣка, пришла аббату въ голову совершенно необычная мысль. — «И кого только я ни кормлю за моимъ столомъ», подумалъ онъ. Тотчасъ онъ ушелъ изъ столовой, велѣлъ запереть дверь и, обратившись къ окружающимъ, спросилъ, не знаетъ ли кто оборванца, который сидитъ за столомъ противъ внутреннихъ покоевъ? Всѣ отвѣчали, что не знаютъ.

Примассо, не привыкшій къ постничеству и притомъ сильно проголодавшійся въ дорогѣ, подождалъ немного, но, видя, что аббатъ не выходитъ, вынулъ изъ-за пазухи одинъ хлѣбъ и принялся его ѣсть. Аббатъ, переждавъ нѣкоторое время, послалъ одного изъ приближенныхъ посмотрѣть, не ушелъ ли Примассо. Придворный отвѣчалъ, что не ушелъ и ѣстъ хлѣбъ, который, надо полагать, принесъ съ собою.

— Ну, и пусть ѣстъ свое, коли есть что, — сказалъ аббатъ. — Нашего онъ сегодня ничего не дождется!

Аббату желательно было, чтобы Примассо самъ ушелъ, удалять его ему казалось неблаговиднымъ. А Примассо между тѣмъ одинъ хлѣбъ уже доѣлъ, и такъ какъ аббатъ все не выходилъ, то онъ принялся за второй. Объ этомъ доложили аббату, когда онъ вновь послалъ взглянуть, не ушелъ ли гость. Аббатъ все не шелъ, и Примассо, доѣвъ второй хлѣбъ, принялся за третій. Когда объ этомъ доложили аббату, онъ невольно задумался.

«Что это за новости? — размышлялъ онъ. — Откуда у меня сегодня такія необычныя мысли? Что это за скаредность, что за враждебность, и къ кому? Сколько ужь лѣтъ питаю я всякаго, кто голоденъ, никогда не разбирая, кто онъ, дворянинъ или простой человѣкъ, бѣдный или богатый, купецъ или проходимецъ. Видѣлъ, какъ мое добро пожирали толпы бродягъ, и никогда еще не появлялось у меня мысли, внушенной видомъ этого человѣка. Надо полагать, что такая скупость не могла бы у меня родиться по отношенію къ человѣку ничтожному. Этотъ посѣтитель, который представился мнѣ бродягою, навѣрное человѣкъ чѣмъ-нибудь выдающійся, коли въ душѣ моей возникло такое упрямое нежеланіе почтить его».

И, подумавъ такъ, онъ пожелалъ узнать, кто это такой. Когда ему сказали, что это Примассо, пришедшій во-очію убѣдиться въ его прославленной щедрости, аббатъ устыдился, потому что давно уже зналъ этого человѣка, много слышалъ о немъ хорошаго и цѣнилъ за его достоинства. Желая загладить свое обхожденіе, онъ началъ оказывать гостю всяческіе знаки вниманія. Послѣ обѣда онъ приказалъ его одѣть въ богатыя одежды, приличныя его достоинствамъ, далъ ему денегъ, коня и предложилъ па выборъ: оставаться при немъ или удалиться. Совершенно осчастливленный, Примассо усердно поблагодарилъ его и отправился на конѣ въ Парижъ, откуда пришелъ пѣшкомъ.

Князь Кане, какъ человѣкъ неглупый, очень хорошо безъ дальнѣйшихъ размышленій понялъ, что Бергамино имѣлъ въ виду.

— Бергамино, — сказалъ онъ ему съ улыбкою, — ты ловко выставилъ и свои огорченія, и свою добродѣтель, и мою скаредность, и, наконецъ, чего ты ожидаешь отъ меня. Скажу тебѣ сущую правду: никогда еще, до этого случая съ тобою, скупость не овладѣвала мною. Но я ее изгоню тою самою дубинкою, которая тобою придумана.

И онъ распорядился, чтобы уплатили за Бергамино въ гостинницѣ, а его самого одѣлъ въ собственное богатое платье; потомъ онъ далъ Бергамино денегъ, коня и предоставилъ на его усмотрѣніе — уѣхать или остаться.

‎ Гвильельмо Борсіере острымъ словечкомъ обличаетъ скупость Эрмино де-Гримальди.

Разсказъ былъ конченъ при всеобщихъ похвалахъ остроумію Бергамино, и Лауретта, сидѣвшая около Филострато, не дожидаясь приказанія и соблюдая свою очередь, начала такъ:

— Дорогія подруги! Разсканная новелла навела меня на мысль повѣдать вамъ о томъ, какъ остроумный царедворецъ подобнымъ же образомъ обличилъ и образумилъ одного богатаго купца. Мой разсказъ будетъ схожъ съ предыдущимъ, но, полагаю, не менѣе понравится вамъ: моя исторія имѣетъ самую благую развязку.