«Безнравственное сочиненіе есть то, коего цѣлію или дѣйствіемъ бываетъ потрясеніе правилъ, на коихъ основано общественное счастіе или достоинство человѣческое… Но шутка, вдохновенная сердечною веселостью и минутною игрою воображенія, можетъ показаться безнравственною только тѣмъ, которые о нравственности имѣютъ дѣтское или темное понятіе, смѣшивая ее съ нравоученіемъ, и видятъ въ литературѣ одно педагогическое занятіе».

Средневѣковая итальянская литература завѣщала человѣчеству драгоцѣнное наслѣдіе: три безсмертныхъ произведенія трехъ геніальныхъ писателей, жившихъ и дѣйствовавшихъ на протяженіи ста съ небольшимъ лѣтъ. Мы говоримъ о «Божественной комедіи» Данте Алигьери (1265—1321), « Canzoniere » Франчески Петрарки (1304—1374) и «Декамеронѣ» Джіованни Боккаччіо, близкаго друга пѣвца Лауры и оффиціальнаго публичнаго толкователя «Божественной комедіи» по порученію флорентинскаго правительства. Въ этихъ трехъ произведеніяхъ такъ ярко отразилась духовная жизнь средневековой католической Европы, съ одной стороны, и такъ глубоко, правдиво и художественно изображены, подъ реальными чертами средневѣковыхъ характеровъ, чувства и страсти людей всѣхъ временъ и народовъ — съ другой, что̀ интересъ къ нимъ никогда не изсякнетъ, забвеніе никогда ихъ не коснется, значеніе ихъ никогда не утратится. Но если Данте цѣликомъ принадлежитъ Среднимъ вѣкамъ, если его «Комедія» является поэтической энциклопедіей средневѣкового міросозерцанія, если, наконецъ, Данте поэтъ — доступенъ каждому, а Данте мыслитель требуетъ руководителя-толкователя въ темныхъ дебряхъ схоластики и аллегоріи, то Петрарка и особенно Боккаччіо являются двумя провозвѣстниками новой жизни, новой исторіи, двумя геніальными дѣятелями на занимавшейся зарѣ итальянскаго Возрожденія или гуманизма. Петрарка въ своей лирикѣ пересоздалъ поэзію въ откровеніе человѣческой души съ ея борьбой, скорбями и противорѣчіями, придавъ самостоятельное значеніе внутреннему, душевному міру. Наблюденіе, тонкій анализъ и правдивое воспроизведеніе сокровенныхъ изгибовъ человѣческой души и движеній человѣческаго сердца со временъ Петрарки сдѣлались задачами и цѣлями лирической поэзіи. Первый итальянскій гуманистъ и одинъ изъ ученѣйшихъ людей Италіи, Боккаччіо въ своемъ «Декамеронѣ», объединивъ, какъ въ фокусѣ, въ ста разсказахъ средневѣковую повѣствовательную литературу и собравъ въ одно цѣлое все, что издавна наполняло художественную фантазію его народа, впервые внесъ въ литературу новой Европы художественный реализмъ, открылъ новую дорогу европейской повѣствовательной литературѣ, которая, идя по слѣдамъ Боккаччіо, въ современномъ романѣ достигла значенія популярнаго выразителя общественной и душевной жизни въ ея разнообразнѣйшихъ проявленіяхъ. Прошло болѣе пятисотъ лѣтъ — и «Декамеронъ» не утратилъ своего обаянія: столько въ немъ художественной искренности и правдивой наблюдательности, такъ необыкновенно жизненны дѣйствующія въ немъ лица. Давая первое общедоступное изданіе всѣхъ ста новеллъ великаго итальянскаго прозаика, считаемъ нелишнимъ вкратцѣ познакомить читателя съ жизнью и дѣятельностью автора безсмертнаго «Декамерона» .

Сынъ флорентинскаго купца и француженки, Джіованни Боккаччіо родился въ 1313 году. Относительно мѣста рожденія біографы великаго писателя до сихъ поръ не могутъ придти къ соглашенію: одни говорятъ, что будущій авторъ «Декамерона» увидѣлъ свѣтъ въ Парижѣ, другіе настаиваютъ на Флоренціи или ея окрестностяхъ, на тосканскомъ городкѣ Чертальдо, гдѣ Боккаччіо провелъ свое дѣтство. Отецъ его происходилъ изъ крестьянъ и занимался торговлею. Будучи участникомъ и представителемъ торговаго дома Барди, имѣвшаго на югѣ Италіи обширныя дѣла, Боккаччіо-отецъ въ 1310—1313 годахъ проживалъ въ Парижѣ, познакомился тамъ съ одной дѣвушкой, по имени Жанной, изъ хорошаго, но обѣднѣвшаго рода, прижилъ съ ней сына, затѣмъ бросилъ ее и вернулся во Флоренцію, куда по смерти скончавшейся съ горя Жанны выписалъ сына и гдѣ женился вторично. Даровитый ребенокъ семи лѣтъ почувствовалъ свое писательское призваніе и, будучи въ школѣ, увлекался поэзіей въ томъ возрастѣ, когда обыкновенныхъ дѣтей совсѣмъ не интересуетъ чтеніе. По собственному сознанію, едва познакомившись съ первыми началами грамотности, Боккаччіо почувствовалъ желаніе творить и «написалъ нѣсколько поэтическихъ произведеній, хотя и ничтожныхъ, ибо въ столь нѣжномъ возрастѣ (семи лѣтъ) на такое дѣло не хватало духовныхъ силъ». Отецъ Боккаччіо, практическій дѣлецъ, не придавалъ значенія идеальнымъ стремленіямъ сына, и старался направить его умъ «на прибыльное занятіе, на прибыльную науку», намѣреваясь сдѣлать изъ сына образованнаго торговаго дѣятеля. Взявъ его изъ школы, Боккаччіо-отецъ отдалъ мальчика-мечтателя въ науку къ «состоятельному купцу». Это было въ 1326 г. Однако, къ торговлѣ будущій авторъ «Декамерона» не имѣлъ ни малѣйшей склонности, и шесть лѣтъ торговой выучки пропали даромъ. Тогда отецъ, какъ бы дѣлая уступку сыну, предоставляетъ ему возможность заниматься наукой, но опять-таки прибыльной, обезпечивающей карьеру, — каноническимъ правомъ, открывавшимъ тогда доступъ къ доходнымъ церковнымъ должностямъ. Шесть лѣтъ провелъ Боккаччіо противъ воли у какого-то знаменитаго профессора, но дѣльнаго юриста изъ него не вышло. Въ это время Боккаччіо жилъ въ Неаполѣ, куда пріѣхалъ 14-лѣтнимъ подросткомъ и гдѣ провелъ лучшіе годы юности. Подъ голубымъ небомъ Неаполя, бывшаго въ началѣ XIV вѣка крупнымъ политическимъ центромъ, окончательно сложился умственный и нравственный обликъ Боккаччіо. Его страстная, впечатлительная натура не могла остаться равнодушной къ блестящему, окружавшему дворъ короля Роберта, обществу поэтовъ и ученыхъ; шумная, веселая, съ безконечными интригами придворная жизнь влекла къ себѣ молодого человѣка, тѣмъ болѣе, что онъ влюбился въ незаконную дочь короля Роберта, Марію, которую изображалъ въ своихъ произведеніяхъ подъ именемъ Фіамметты. Почувствовавъ, что его призваніе — поэзія и наука, Боккаччіо посвятилъ имъ всѣ свои силы. На поэтическіе и ученые труды, главнымъ образомъ, по изученію классической древности, его вдохновляла идеальная любовь къ Маріи-Фіамметтѣ, которую Боккаччіо впервые увидѣлъ 11-го апрѣля 1338 года, въ страстную субботу, за обѣдней въ храмѣ св. Лаврентія. Съ тѣхъ поръ до своей кончины, послѣдовавшей въ 50-хъ годахъ, она была для Боккаччіо такимъ же источникомъ поэтическаго вдохновенія, какъ Лаура для Петрарки или Беатриче для Данте. Цѣлый рядъ произведеній автора «Декамерона» такъ или иначе связанъ съ ея именемъ.

По желанію Маріи, Боккаччіо написалъ свой первый романъ « Исправлена опечатка: Филокопо Филоколо », переработавъ въ немъ весьма популярную въ Средніе вѣка старофранцузскую поэму « Flore et Blanchefleur »; Маріи-Фіаметтѣ онъ посвятилъ свои романтическія поэмы: «Тезеиду», въ 12-ти книгахъ, первую попытку романтическаго эпоса въ октавахъ, изобрѣтателемъ которыхъ считается Боккаччіо, и «Филострато», въ 10 пѣсняхъ, въ которой подъ видомъ взаимныхъ отношеній Троила и Хризеиды поэтъ хотѣлъ изобразить свою любовь къ Маріи; онъ сдѣлалъ ее героиней перваго въ западной литературѣ психологическаго романа «Фіамметта», наиболѣе значительнаго произведенія послѣ «Декамерона», этой трогательной исторіи душевныхъ страданій покинутой женщины, едва не доходящей до самоубійства; въ буколической идилліи «Амето», содержащей разсказы семи нимфъ о любовныхъ приключеніяхъ, фигурируетъ и Фіаметта, разсказывающая Амету о своей любви къ пастуху Калеону; въ аллегорической поэмѣ « Amorosa Visione » («Любовное видѣніе») начальныя буквы терцетовъ образуютъ акростихъ все той же Фіаметты; поэма « Ninfale Friesolano » («Нимфы Фьезоле») и даже «Декамеронъ» преисполнены похвалами, обращенными къ неизмѣнной возлюбленной геніальнаго писателя.

Проведя четыре или пять лѣтъ во Флоренціи, Боккаччіо въ 1344 или 1345 г. снова вернулся въ Неаполь. Не занимая тамъ никакой нравительственной должности, онъ исполнялъ иногда обязанности секретаря при неаполитанскомъ сенешалѣ короля Роберта, игравшемъ при его преемницѣ, королевѣ Іоаннѣ, большую роль. Высоко цѣнимый въ высшемъ неаполитанскомъ обществѣ, какъ блестяще образованный человѣкъ и превосходный разсказчикъ, Боккаччіо въ то же время съ увлеченіемъ занимался древне-классической литературой и съ любовью отдавался творчеству, обнаруживъ удивительную плодовитость: большая часть только-что перечисленныхъ произведеній написана имъ во время вторичнаго пребыванія въ Неаполѣ.

Въ 1348 г. умеръ отецъ Боккаччіо, и поэтъ принужденъ былъ переселиться во Флоренцію для устройства дѣлъ по унаслѣдованному состоянію. Въ это время, какъ полагаютъ, онъ началъ величайшее и главнѣйшее изъ своихъ произведеній, «Декамеронъ», надъ которымъ работалъ около шести лѣтъ, до 1353 года. Начало второй половины XIV вѣка Исправлена опечатка: знаменаельно знаменательно еще для Боккаччіо тѣмъ, что онъ сталъ принимать дѣятельное участіе въ политической жизни родины, неоднократно совершая, по порученію гражданъ, дипломатическія поѣздки и занимая различныя должности, и близко подружился съ Петраркою, который только одного автора «Декамерона» допустилъ въ интимный кругъ своей незаконной семьи. Эта дружба прекратилась только со смертью Петрарки, несомнѣнно ускорившей смерть и самого Боккаччіо, въ послѣдніе годы жизни постоянно хворавшаго и скончавшагося 21-го декабря 1375 года, въ Чертальдо, гдѣ 29-го іюня 1879 г. открытъ ему на Сольферинской площади памятникъ.

Кромѣ «Декамерона» и вышеназванныхъ романовъ и поэмъ, перу Боккаччіо принадлежитъ: сатирическое произведеніе « Il Corbaccio » («Лабиринтъ любви»), въ которомъ онъ зло осмѣиваетъ какую-то флорентинку, не отвѣчавшую на сильную страсть къ ней, и попутно пишетъ рѣзкую сатиру на женщинъ вообще; нѣсколько ученыхъ трактатовъ, писемъ и 16 эклогъ на латинскомъ языкѣ; благочестиво-назидательная новелла « Urbano », съ сюжетомъ, заимствованнымъ изъ распространенной въ Средніе вѣка легенды о Константинѣ Великомъ и, наконецъ, нѣсколько посланій и три сочиненія, составляющія плодъ изученія Данте. Начиная съ 23-го октября 1373 г., Боккаччіо, по порученію флорентинскаго правительства, въ церкви св. Стефана, по воскресеньямъ, читалъ, вѣроятно, до весны 1375 г., старательно обработанныя толкованія на «Божественную комедію». Смерть, къ сожалѣнію, прервала этотъ полезный трудъ, извѣстный подъ названіемъ « Il Commento », и Боккаччіо остановился на 17 стихѣ 17 пѣсни «Ада». Совершенно законченными являются два труда о творцѣ «Божественной комедіи» — «Жизнь Данте» ( Vita di Dante ) и « Origine, Vita e Costumi di Dante ».

Произведеніемъ, обезсмертившимъ Боккаччіо, былъ «Декамеронъ», быстро пріобрѣвшій огромную популярность, сдѣлавшійся любимымъ чтеніемъ итальянскаго народа, распространившійся въ переводахъ и передѣлкахъ по всей Европѣ, проникшій даже въ старинныя русскія повѣсти и сказки, вызвавшій длинный рядъ новеллистовъ-подражателей (до 250) и давшій не мало сюжетовъ Чосеру и Лопе-де-Вега, Шекспиру и Мольеру, Лафонтену, Лессингу и Мюссе.

Легенды, баллады, жившіе въ устахъ народа и занесенные съ Востока разсказы, происшествія, изложенныя въ итальянскихъ хроникахъ, французскія фабльо̀ и старыя итальянскія новеллы, а также современныя Боккачіо событія — все это прошло сквозь горнило его творческаго генія и явилось въ «Декамеронѣ» совершенно обновленнымъ, художественно обработаннымъ, облеченнымъ въ изящную, колоритную форму. Огромная наблюдательность, тонкость психологическаго анализа, здоровый и веселый смѣхъ, неподдѣльный юморъ и остроуміе придаютъ «Декамерону» неувядаемую прелесть. Предъ глазами читателя — словно пестрый калейдоскопъ лицъ, сословій, типовъ, характеровъ, взятыхъ изъ живой дѣйствительности. Тонкими, правдивыми чертами геніальный разсказчикъ возсоздаетъ умственную и нравственную физіономію современнаго ему общества и въ безпритязательной передачѣ старинной сказки-анекдота умѣетъ найти и выпукло изобразить неизмѣняемыя черты человѣческой природы.

Какъ произведеніе классическое, «Декамеронъ», конечно, не нуждается въ защитѣ, но всетаки считаемъ нелишнимъ сказать нѣсколько словъ по поводу его кажущейся «безнравственности». Если, по временамъ, Боккаччіо пересаливалъ въ своемъ реализмѣ и доходилъ до крайностей, о которыхъ только и слышали многіе, знающіе «Декамеронъ» исключительно по заглавію, то эти темныя стороны слѣдуетъ извинить автору: онѣ вполнѣ понятны, если стать на современную Боккаччіо точку зрѣнія, если припомнить, что при средневѣковой грубости общественныхъ и семейныхъ отношеній неизбѣжны неустойчивость нравственныхъ понятій, преобладаніе физической силы и животныхъ инстинктовъ, если, наконецъ, принять во вниманіе темпераментъ южанина, отъ котораго авторъ «Декамерона» не могъ избавиться, какъ отъ своей натуры.

Если заняться подсчетомъ новеллъ фривольныхъ, пикантныхъ и сопоставить ихъ съ новеллами скромнаго содержанія, то значительный численный перевѣсъ окажется на сторонѣ послѣднихъ: первыхъ не наберется и четверти всего количества. Въ самомъ дѣлѣ, только новеллы третьяго дня, въ которыхъ повѣствуется о томъ, какъ изворотливостью и хитростью люди достигали желаемаго или возвращали себѣ потерянное, причемъ желаемое и потерянное относится почти исключительно къ удовлетворенію физической страсти, да новеллы седьмого дня, посвященныя разсказамъ о женщинахъ, обманывавшихъ своихъ мужей во имя любви или ради собственнаго спасенія, могутъ быть названы пикантными, но отнюдь не скабрезными, неприличными, оскорбляющими чувство стыдливости. Ничего подобнаго нѣтъ. Боккаччіо настолько большой художникъ, что умѣетъ самый рискованный сюжетъ облечь въ форму остроумнаго иносказанія. Кромѣ третьяго и седьмого дня, въ остальныхъ едва ли наберется и пять новеллъ, въ которыхъ потребовалось бы дѣлать выкидки, смягчать рѣзкія выраженія, прикрывать флёромъ наготу. Въ остальныхъ дняхъ самый строгій ригористъ не найдетъ ничего предосудительнаго: послѣ высокохудожественнаго описанія флорентинской чумы, въ большинствѣ новеллъ перваго дня разсказывается о плодотворныхъ послѣдствіяхъ сильнаго, мѣткаго слова; второй день посвященъ разсказамъ о тѣхъ, кто, сверхъ всякаго ожиданія, избавляется отъ разныхъ затрудненій; четвертый — высоко трагическимъ разсказамъ о жертвахъ несчастной любви; пятый — судьбамъ счастливой любви, тѣмъ приключеніямъ и препятствіямъ, которыя побѣждаются влюбленными; шестой — разсказамъ, въ которыхъ наглядно рисуется спасительная сила остроумія и находчивости; восьмой и девятый полны разсказовъ о различныхъ проказахъ и забавныхъ продѣлкахъ и, наконецъ, десятый даетъ цѣлый рядъ высоконазидательныхъ примѣровъ щедрости и великодушія въ дѣлахъ любви и въ другихъ случаяхъ жизни.

Итакъ, скабрезный элементъ въ «Декамеронѣ» совсѣмъ не играетъ главной роли; кромѣ того, онъ не производитъ того вреднаго, отравляющаго и одурманивающаго впечатлѣнія, какъ въ произведеніяхъ хотя бы французскихъ реалистовъ. Въ новеллахъ Боккаччіо «бойкія» мѣста вызываютъ только веселый, здоровый смѣхъ, не оставляя въ душѣ никакого мутнаго, ядовитаго осадка. Творецъ «Декамерона» смѣялся надъ распущенностью католическаго духовенства, которое вполнѣ того заслуживало, смѣялся надъ молодящимися стариками, смѣялся надъ глуповатыми, довѣрчивыми мужьями, которыхъ такъ легко обманываютъ плутоватыя и легкомысленныя жены, — что̀ же тутъ безнравственнаго? Если по временамъ Боккаччіо допускалъ отдѣльныя, грубыя фразы и черезчуръ откровенныя подробности, то онѣ легко устранимы, безъ малѣйшаго нарушенія смысла и значенія той или другой новеллы. Лицемѣрнымъ порицателямъ «Декамерона» можно только посовѣтовать внимательно прочитать и вдуматься въ слова, взятыя эпиграфомъ къ этому очерку и принадлежащія нашему геніальному поэту, котораго лицемѣры и при жизни, и послѣ смерти обвиняли въ легкомысліи и мнимой безнравственности за его склонность къ «шуткѣ, вдохновенной сердечною веселостью и минутною игрою воображенія», — къ шуткѣ, придающей своеобразную прелесть и безсмертному «Декамерону».

Примѣчанія

Состраданіе къ несчастнымъ свойственно человѣку, и если оно приличествуетъ каждому, то тѣмъ болѣе должно быть присуще тому, кто самъ нуждался въ утѣшеніи и встрѣчалъ его въ другихъ. А я принадлежу именно къ числу тѣхъ, кому дружеское участіе особенно необходимо, дорого и пріятно. Съ самой ранней юности я былъ исполненъ благородной и возвышенной любви и до сихъ поръ храню ее. При моемъ низменномъ происхожденіи, мнѣ, быть можетъ, не приличествовало бы даже и разсказывать о такой любви; но я увѣренъ, что каждый скромный человѣкъ, до котораго дошелъ бы такой разсказъ, похвалилъ бы меня и одобрилъ. Великое и тяжкое горе доставила мнѣ эта любовь; но причиною тому было не жестокосердіе любимой женщины, а излишняя пылкость моего духа, порожденная слишкомъ разнузданными желаніями, которыя препятствовали мнѣ удовлетворяться настоящимъ и причиняли гораздо больше горя, чѣмъ слѣдовало бы. Въ этомъ великомъ горѣ благожелательныя бесѣды и утѣшенія одного изъ моихъ друзей послужили для меня столь могучею поддержкою, что, не будь ихъ, я не пережилъ бы своего горя. Но по незыблемому закону, установленному Тѣмъ, Кто Самъ безконеченъ, все земное должно имѣть свой конецъ; такъ и моя страсть, какъ безмѣрно жгуча ни была она, какъ ни противилась здравому разсудку, стыду и гибели, которые мнѣ изъ-за нея грозили, все же, силою всемощнаго времени, понемногу унималась, пока отъ нея не осталось одно чувство удовольствія, испытываемое каждымъ, кто не рискуетъ пускаться въ кипучія пучины страсти; тяжко мнѣ было, но печали отлетѣли, и остались одни пріятныя воспоминанія.

Печаль исчезла, но не можетъ до гробовой доски исчезнуть признательная память о благодѣяніяхъ, оказанныхъ мнѣ тѣми, кто, по глубокому сочувствію ко мнѣ, страдали моими страданіями. По моему, нѣтъ чувства благороднѣе чувства благодарности; она заслуживаетъ, между всѣми добродѣтелями, наибольшей хвалы, равно какъ противоположное ей качество — наибольшаго порицанія. Движимый чувствомъ признательности, я хотѣлъ бы, въ той мѣрѣ, въ какой способенъ, и въ воздаяніе за то, чѣмъ самъ воспользовался, теперь, когда я сталъ свободенъ, принести хоть нѣкоторое посильное облегченіе если не тѣмъ, кто мнѣ благотворилъ, и кто, по счастью, въ этомъ, пожалуй, и не нуждается, то тѣмъ, кто можетъ въ этомъ нуждаться. И хотя моя поддержка и помощь оказалась бы и не великою, все же, какъ мнѣ думается, я долженъ ее направить туда, гдѣ въ ней является особенная надобность и гдѣ поэтому она и лучше будетъ оцѣнена, и принесетъ больше пользы. А кто же будетъ спорить, что такое утѣшеніе слѣдуетъ обращать по преимуществу къ прекраснымъ дамамъ, что оно гораздо нужнѣе для нихъ, чѣмъ для мужчинъ? Лишь онѣ однѣ хранятъ, робѣя и стыдясь, въ своей нѣжной груди любовное пламя; а насколько это скрытое пламя сильнѣе явнаго, про то знаютъ всѣ, испытавшіе его. Покорныя волѣ, прихоти, приказанію отцовъ, матерей, братьевъ, мужей, онѣ все время остаются заточенными въ своихъ комнатахъ, почти въ полной праздности; волей-неволей имъ приходится о многомъ думать, и не можетъ же быть, чтобы ихъ мысли были постоянно веселыми. Иной разъ пылъ желаній можетъ сообщить ихъ мыслямъ меланхолическое настроеніе, и если его не разсѣять бесѣдою, то оно останется и обратится въ тяжелую тоску; а женщинамъ ее гораздо труднѣе переносить, чѣмъ мужчинамъ.

Не трудно убѣдиться, что съ влюбленными мужчинами этого не бываетъ. Если ихъ, случается, и пригнетутъ меланхолія и мрачныя мысли, то сколько у нихъ есть средствъ разсѣяться и развлечься: они могутъ пойти куда угодно, гулять, видѣть и слышать что угодно, охотиться, удить рыбу, ѣздить верхомъ, предаться игрѣ или торговлѣ. Всякое такое занятіе можетъ вполнѣ или отчасти занять умъ и хоть на время разсѣять тяжелыя думы, а затѣмъ придетъ и утѣшеніе, и развѣется печаль.

Судьба совершила несправедливость: она дала меньше опоры тамъ, гдѣ меньше силы, какъ это мы видимъ на примѣрѣ слабыхъ женщинъ. И вотъ, желая отчасти поправить эту ошибку Фортуны, въ помощь и поддержку тѣмъ дамамъ, которыя познали любовь (для прочихъ достаточно ихъ иголокъ, веретенъ и мотовилъ), я намѣреваюсь разсказать сотню новеллъ, т. е. побасенокъ, притчъ, исторій, какъ ихъ обыкновенно называютъ, пересказанныхъ въ теченіе десяти дней обществомъ изъ семи дамъ и трехъ молодыхъ людей, во время минувшаго чумнаго мора; сообщу также нѣсколько пѣсенокъ, которыя для своего развлеченія распѣвали помянутыя дамы. Въ новеллахъ этихъ содержатся разныя забавныя и печальныя любовныя исторіи и другія приключенія временъ прошедшихъ и нынѣшнихъ. Дамы, которыя прочтутъ ихъ, испытаютъ удовольствіе при описаніи забавныхъ исторій и въ то же время получатъ полезный совѣтъ, чему можно слѣдовать и чего надо избѣгать. Полагаю, что и то и другое поможетъ разогнать скуку. Если такъ случится (и дай Богъ, чтобы такъ случилось), то пусть мои читательницы воздадутъ благодареніе Амуру, который выпустилъ меня изъ своихъ путъ и далъ возможность потрудиться на общее удовольствіе.

Дорогія дамы! Каждый разъ, какъ подумаю о вашемъ врожденномъ состраданіи, мнѣ тотчасъ представляется, что настоящее сочиненіе должно быть вашимъ судомъ признано мрачнымъ и тоскливымъ. Оно начинается воспоминаніемъ о минувшемъ чумномъ морѣ, глубоко тягостнымъ для каждаго, кто былъ его свидѣтелемъ или инымъ путемъ знаетъ о немъ. Но я не хотѣлъ бы, чтобы вы испугались прежде, чѣмъ начнете читать, и не подумали бы, что и дальше вамъ придется продолжать чтеніе, прерывая его вздохами и слезами. Пусть это начало сослужитъ для васъ такую же службу, какъ для усталыхъ путниковъ крутая и мрачная гора, за которою скрывается прекраснѣйшая равнина: чѣмъ труднѣе и тягостнѣе подъемъ въ эту гору, тѣмъ сладостнѣе будетъ ихъ отдыхъ, когда желанная цѣль достигнута. Чрезмѣрная радость кончается печалью, а за печалями идутъ радости. За этою кратковременною грустью (говорю кратковременною потому, что она исчерпывается немногими словами) скоро послѣдуютъ услажденіе и веселье, которыя я вамъ заранѣе обѣщалъ: безъ предупрежденія вы за такимъ мрачнымъ началомъ и не ожидали бы такого удовольствія. Если бы можно было, я, конечно, охотно повелъ бы васъ, куда мнѣ хочется, совсѣмъ инымъ путемъ, а не по такой скучной стезѣ, какъ теперешняя. Но, не касаясь этого воспоминанія, я не могъ бы объяснить, какимъ образомъ совершались тѣ событія, о которыхъ вы будете читать; такимъ образомъ, писать именно такъ, а не иначе, меня побуждаетъ необходимость.

Итакъ, повѣдаю, что въ лѣто отъ воплощенія Сына Божія тысяча триста сорокъ восьмое, въ красѣ итальянскихъ городовъ, славномъ городѣ Флоренціи, случился чумный моръ, причиненный вліяніемъ свѣтилъ небесныхъ, или ниспосланный справедливымъ гнѣвомъ Божіимъ за наши беззаконія, ради нашего вразумленія. Чума началась за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ въ восточныхъ странахъ и причинила тамъ гибель безчисленнаго множества народа. Мало-по-малу, подвигаясь съ мѣста на мѣсто, эпидемія достигла и Запада, гдѣ и разрослась въ губительный моръ. Человѣческая предусмотрительность не принесла противъ него никакой пользы; были изданы постановленія объ удаленіи изъ населенныхъ мѣстъ всяческихъ нечистотъ, черезъ особо приставленныхъ для того людей; запрещали ввозъ въ нихъ больныхъ, предписывали всевозможныя правила для сохраненія здоровья; наконецъ, умиленныя молитвы, крестные ходы, всяческія богоугодныя дѣла, исполненныя богобоязненными людьми — ничто не помогало!

Съ весны помянутаго года моръ началъ производить опустошенія ужасающимъ образомъ. Болѣзнь шла не такъ, какъ на Востокѣ, гдѣ вѣрнымъ признакомъ приближавшейся смерти заболѣвшаго служило кровотеченіе изъ носа; она начиналась, одинаково какъ у мужчинъ, такъ и у женщинъ, съ того, что подъ мышками или въ паху появлялись опухоли, то достигавшія величины яблока, то бывшія не болѣе яйца и прозванныя въ народѣ шишками. Вскорѣ послѣ того смертоносныя опухоли появлялись и на другихъ частяхъ тѣла; съ этой минуты характеръ болѣзни начиналъ измѣняться: появлялись черныя мертвенныя пятна, во множествѣ покрывавшія руки, бедра и другія части тѣла, у иныхъ больныхъ крупныя и разсѣянныя, у другихъ — мелкія и слитныя. Какъ опухоли, такъ и зловѣщія пятна были явнымъ признакомъ неизбѣжной смерти.

Повидимому, въ этой болѣзни нечего было ждать помощи ни отъ врача, ни отъ лекарствъ. Быть можетъ, сама натура болѣзни была такова, а, быть можетъ, и по невѣдѣнію врачей — которыхъ тогда вдругъ появилось безчисленное множество, и мужчинъ, и женщинъ, не имѣвшихъ, собственно говоря, никакого понятія о врачебномъ искусствѣ — никто ничего не могъ понять ни въ причинахъ возникновенія болѣзни, ни въ ея леченіи. По этому только весьма немногіе изъ заболѣвшихъ выздоравливали, другіе же умирали на третій день послѣ появленія описанныхъ признаковъ, при чемъ у большинства не обнаружилось никакихъ общихъ явленій, вродѣ, напримѣръ, лихорадки. Чумная зараза проявляла большую силу: отъ больныхъ она легко передавалась здоровымъ, которые приходили съ больными въ общеніе, подобно тому, какъ передается огонь въ кучѣ горючихъ предметовъ. Но зло шло гораздо дальше; болѣзнь передавалась не только черезъ непосредственныя сношенія здоровыхъ съ больными, но даже простое прикосновеніе къ одеждѣ или вещамъ, къ которымъ ранѣе прикасался больной, и то могло часто повлечь за собою зараженіе. То, о чемъ я сейчасъ сообщу, можетъ показаться почти чудеснымъ, да я и не сталъ бы передавать этого, если бы не былъ самъ тому очевидцемъ; я не повѣрилъ бы самъ, хотя и слышалъ бы о томъ отъ достовѣрныхъ людей. Прилипчивость болѣзни была до того сильна, что она легко передавалась не только отъ человѣка къ человѣку, но появлялась часто на виду у всѣхъ въ еще гораздо болѣе внушительномъ видѣ: именно, случалось, что если къ вещи, бывшей въ употребленіи у чумнаго, прикасалось какое-нибудь животное, то зараза не только легко овладѣвала имъ, но и губила его въ самое короткое время. Какъ сейчасъ сказано, я самъ былъ этому очевидцемъ. Однажды, напримѣръ, я наблюдалъ такое происшествіе. Клочья одежды одного бѣдняка, погибшаго отъ чумы, были выброшены на дорогу; къ нимъ подошли двѣ свиньи и, по своему обыкновенію, начали рыть и трепать эти клочья рылами и зубами; и вотъ, черезъ нѣсколько времени свиньи, точно наѣвшись отравы, закружились на мѣстѣ и тутъ же пали мертвыми.

Всѣ подобныя и еще болѣе ужасныя вещи породили невѣроятный страхъ и разстроили воображеніе у оставшихся въ живыхъ. У всѣхъ было одно безпощадное стремленіе насколько возможно избѣгать всякаго общенія съ зачумленными; это казалось всѣмъ единственнымъ средствомъ спасенія. Иные думали, что можно спастись отъ бѣды, ведя правильную жизнь, остерегаясь всякаго излишества. Они собирались кружками, заботливо избѣгая всякихъ сношеній съ остальнымъ міромъ, въ замкнутыхъ жилищахъ, гдѣ не было заболѣваній и гдѣ можно было жить поудобнѣе; они питались изысканнѣйшею пищею, пили лучшія вина, притомъ въ самомъ умѣренномъ количествѣ, избѣгая малѣйшаго излишества. Они совсѣмъ отрѣшались отъ внѣшняго міра, даже не вступали въ разговоръ ни съ кѣмъ изъ постороннихъ, не хотѣли ничего слышать о заболѣваніяхъ и умершихъ и все время проводили въ разныхъ развлеченіяхъ. Другіе впадали въ противоположную крайность; они твердили, что лучшее лекарство отъ такой болѣзни — не думать о ней и жить въ свое удовольствіе: сытно кушать, веселиться, распѣвать пѣсни, да трунить надъ всѣмъ, что совершается вокругъ. Такъ они и поступали. День и ночь толкались по трактирамъ, пьянствовали безъ мѣры и милосердія. Охотнѣе всего устраивали они кутежи въ чужихъ домахъ, многіе изъ которыхъ были покинуты бѣжавшими отъ мора обывателями, такъ что кто хотѣлъ, тотъ и могъ занимать ихъ жилища, распоряжаясь въ нихъ на правахъ хозяевъ. Однако, и эти скотоподобные прожигатели жизни все же тщательно избѣгали всякаго соприкосновенія съ чумными.

При такомъ бѣдственномъ положеніи нашего города ослабла и даже почти исчезла сила какъ человѣческихъ, такъ и Божескихъ законовъ; сами ея стражи и исполнители распустили ея бразды, и вдобавокъ, наравнѣ съ прочими, либо перехворали, либо перемерли, а ихъ подчиненные разбѣжались, такъ что все равно ничего не въ состояніи были подѣлать. Каждый, что хотѣлъ, то и творилъ.

Многіе другіе придумали себѣ образъ жизни какъ бы средній между двумя указанными выше. Они не ограничивали себя въ питаніи, какъ дѣлали первые, не пьянствовали и не распутничали, какъ дѣлали вторые, а жили въ свое удовольствіе, сообразно съ своими желаніями. Не запирались въ уединенныхъ домахъ, ходили всюду, нося въ рукѣ цвѣты или душистыя травы и часто нюхая разныя снадобья, которыя считали полезными средствами для укрѣпленія мозга; воздухъ въ то время былъ тяжелымъ и промозглымъ отъ множества гніющихъ труповъ и повсюду употребляемыхъ лекарствъ. Иные держались хотя и болѣе эгоистичныхъ, но зато и болѣе безопасныхъ мѣръ: они порѣшили, что нѣтъ лучшаго средства отъ чумы, какъ бѣжать отъ нея. Думая только о себѣ, множество народа обоего пола покинуло родной городъ, собственные дома, имущества, родныхъ, побросали всѣ дѣла и поселились въ своихъ имѣніяхъ или у знакомыхъ; должно быть, они думали, что гнѣвъ Господень, обрушившійся на людей за ихъ беззаконія, постигнетъ исключительно только тѣхъ, кто останется въ стѣнахъ города, а другихъ пощадитъ, какъ будто все населеніе города было обречено на гибель и пришелъ его послѣдній часъ.

Конечно, люди, державшіеся всѣхъ этихъ разнообразныхъ взглядовъ, не всѣ перемерли, однако, не всѣ и пережили чуму; повсемѣстно были заболѣванія среди державшихся всѣхъ этихъ особыхъ мнѣній. Сами они, пока бывали здоровы, покидали своихъ заболѣвшихъ ближнихъ безъ помощи и этимъ подали примѣръ другимъ, которые, въ свою очередь, бросали ихъ на произволъ судьбы, когда они заболѣвали. И пусть бы еще оставляли безъ помощи сосѣдъ сосѣда, пусть бы знакомые и родственники избѣгали встрѣчъ и взаимныхъ посѣщеній. Но общее бѣдствіе породило такой ужасъ въ умахъ мужчинъ и женщинъ, что стали покидать братъ брата, дядя племянника, сестра брата, а зачастую даже жена мужа. Мало того и что еще невѣроятнѣе, даже отцы и матери бросали своихъ дѣтей, не хотѣли ихъ извѣщать и ухаживалъ за ними, словно они были имъ чужіе. Неимовѣрно большое число заболѣвшихъ обоего пола не могло получить ни откуда никакой помощи, развѣ только отъ сострадательныхъ друзей (а такихъ находилось очень немного) или отъ нанятыхъ слугъ, которые, движимые жадностью, принимали на себя уходъ за чумными за значительную плату. Но и такихъ охотниковъ находилось немного; притомъ же все это былъ народъ неотесанный и совершенно непривычный къ уходу за больными: они только и умѣли принять да подать, что требовалъ больной, да прибрать его, когда онъ умиралъ; многіе изъ нихъ заработывали хорошія деньги, но зато и сами умирали. Вслѣдствіе того, что больныхъ покидали ихъ родственники, друзья и сосѣди, а прислугу было трудно достать, вошла въ обычай неслыханная дотолѣ вещь: женщины, даже самыя красивыя, изъ хорошихъ семей, нимало не стѣснялись, заболѣвая, брать въ услуженіе мужчинъ, не разбирая, старъ человѣкъ или молодъ, и передъ ними, словно передъ женщинами, обнажали, въ случаѣ если болѣзнь къ тому побуждала, любую часть тѣла; у многихъ это послужило даже къ нѣкоторому упадку нравственности въ послѣдующее время, если только онѣ выздоравливали. Сколько умирало такихъ, которые, будь за ними надлежащій уходъ, вѣроятно, остались бы въ живыхъ. Между тѣмъ отъ недостатка ухода, при страшной силѣ заразы, въ городѣ умирало ежедневно такое множество народа, что страхъ бралъ даже слышавшихъ объ этомъ, а не только очевидцевъ.

Среди пережившихъ поневолѣ появились даже новые обычаи, шедшіе въ разрѣзъ съ прежними. Такъ, по давнему обычаю (и теперь еще соблюдаемому), въ жилище умершаго собирались женщины, родственники и сосѣди и оплакивали его вмѣстѣ съ домашними; передъ домомъ его сходились вмѣстѣ съ родными сосѣди и знакомые изъ согражданъ и духовенство, сообразно съ общественнымъ положеніемъ покойнаго; собравшіеся брали усопшаго на плечи и съ зажженными свѣчами и пѣснопѣніями несли его въ церковь, заранѣе имъ указанную. Какъ только чума вошла въ силу, это обыкновеніе было мало-по-малу совсѣмъ оставлено и замѣнено другимъ, новымъ. Умершаго не только не окружала толпа сошедшихся женщинъ, но многіе умирали и совсѣмъ одни-одинехоньки; рѣдкихъ покойниковъ сопровождали слезы и рыданія родственниковъ. Вмѣсто этого вошли въ обыкновеніе смѣхъ и шутки, да веселыя сборища; это обыкновеніе особенно пришлось по вкусу женщинамъ, которыя приняли его себѣ на здоровье, въ ущербъ ихъ врожденной сострадательности. Рѣдко чьи-либо останки провожали до церкви десять-двѣнадцать сосѣдей; но это были не почетные и уважаемые сограждане, а простые носильщики, вербовавшіеся среди простого народа, называвшіе себя могильщиками ( becchini ) и работавшіе за плату. Они поспѣшно относили покойника въ ближайшую церковь, а не въ ту, въ которой онъ самъ назначалъ свое отпѣваніе; четверо или шестеро духовныхъ съ немногими свѣчами провожали тѣло до первой попавшейся порожней могилы и, не особенно утомляя себя молитвословіями, предавали покойника землѣ. Народъ бѣдный, да и средняго достатка, имѣлъ самую жалкую участь; заболѣвали они тысячами и почти всѣ сплошь умирали, потому что частью бѣдность, частью упованіе на милость Божію побуждали ихъ оставаться въ своихъ жилищахъ, среди сосѣдей; помощи же и ухода имъ неоткуда было ожидать. Многіе умирали днемъ и ночью прямо среди улицы; иные — въ своихъ домахъ, и сосѣди только по трупному зловонію догадывались о ихъ смерти; и тѣхъ, и другихъ было повсюду множество. Сосѣди, побуждаемые не менѣе страхомъ заразы, чѣмъ состраданіемъ, примѣняли къ покойникамъ однообразный пріемъ: они собственными руками или съ помощью могильщиковъ, если могли ихъ достать, выволакивали мертвыя тѣла изъ жилищъ и клали у входовъ, гдѣ прохожіе могли ихъ видѣть во множествѣ, особенно по утрамъ. Являлись носилки, а если не было ихъ, то клали трупы на первыя попавшіяся доски; случалось, что на однѣ носилки накладывали по два, по три трупа, а бывало и такъ, что на однѣ носилки попадали мужъ и жена, двое или трое братьевъ, отецъ съ сыномъ и т. п. Сплошь и рядомъ случалось видѣть, какъ за двумя духовными, шествовавшими съ крестами, двигались три, четыре партіи носильщиковъ; священники думали, что они хоронятъ одного, а оказывалось вмѣсто одного шесть, восемь и болѣе покойниковъ. Этихъ-то ужь не сопровождали ни свѣчи, ни рыданія, ни люди, собравшіеся отдать послѣдній долгъ усопшему. Дошло, наконецъ, до того, что мертвый человѣкъ сталъ пользоваться отнюдь не бо̀льшимъ вниманіемъ, чѣмъ издохшая коза. Тутъ-то и обнаружилось воочію, что если при обычныхъ условіяхъ мелкія и рѣдкія несчастія не имѣютъ ничего поучительнаго даже для мудрыхъ, то при тяжкихъ общественныхъ бѣдствіяхъ люди немудраго ума и тѣ набираются смѣтливости. При громадномъ наплывѣ мертвыхъ тѣлъ на церковныхъ кладбищахъ стало не хватать освященной земли, такъ что нечего было и думать, чтобы, по исконному обычаю, каждый покойникъ имѣлъ особую могилу. Поэтому на переполненныхъ кладбищахъ рыли огромныя ямы, въ которыя и валили трупы цѣлыми сотнями, какъ тюки товаровъ на торговомъ суднѣ, пересыпая ихъ землею, пока яма не наполнялась до-верха.

Не буду распространяться о подробностяхъ минувшаго бѣдствія, касающихся собственно нашего города, а добавлю только, что оно распространилось съ тою же безпощадностью и на окружающія мѣстности. О замкахъ не говорю, потому что это тѣ же города, только въ маломъ видѣ; что же касается владѣльческихъ хозяйствъ и полей, то тамъ несчастные, нищіе земледѣльцы и ихъ семьи мерли днемъ и ночью не какъ люди, а совсѣмъ какъ безсловесныя животныя: безъ врачебной помощи и безъ всякаго присмотра и ухода, повсюду на поляхъ, дорогахъ и въ домахъ. И тутъ повторялось то же, что въ городахъ: настало то же растлѣніе нравовъ, та же беззаботность о своемъ добрѣ и о своихъ дѣлахъ. Люди какъ будто ждали смерти и потому не прилагали никакихъ заботъ къ сбору и сбереженію произведеній земледѣлія и скотоводства, плодовъ ихъ тяжкаго труда, а, напротивъ, всячески старались израсходовать имѣвшіеся запасы. Дошло до того, что рогатый скотъ, ослы, козы, свиньи, куры, даже вѣрнѣйшіе друзья человѣка — собаки выгонялись со дворовъ и слонялись безъ присмотра по полямъ, гдѣ безъ толку пропадалъ не сжатый хлѣбъ. Иныя животныя, вдоволь наѣвшись за день на заброшенныхъ поляхъ, къ вечеру возвращались безъ пастуха, будто разумныя существа, къ своимъ дворамъ.

Но оставимъ пригородныя мѣстности и возвратимся вновь къ городу. Здѣсь, по суровому суду неба, а можетъ быть отчасти и по причинѣ людской жестокости, погибло въ промежутокъ времени съ марта по іюль свыше ста тысячъ человѣкъ. Гибли они и отъ страшной заразы, и оттого, что были покинуты безъ ухода и присмотра здоровыми, подавленными страхомъ. Раньше никто бы, пожалуй, не подумалъ, что во всей Флоренціи можно насчитать столько живыхъ, сколько въ ней оказалось мертвыхъ. О, сколько дворцовъ, сколько роскошныхъ домовъ и жилищъ, дотолѣ наполненныхъ многолюдными семьями, кавалерами и дамами, опустѣли, вымерли сплошь до послѣдняго служителя! Сколько родовитыхъ фамилій, огромныхъ наслѣдствъ, знаменитыхъ богатствъ остались безъ наслѣдниковъ! Сколько храбрыхъ мужей, прекрасныхъ женщинъ, красивыхъ юношей, которыхъ не кто иной, а сами Эскулапъ, Галіенъ и Иппократъ признали бы исполненными цвѣтущаго здоровья, еще утромъ обѣдали съ родными и друзьями, а вечеромъ на слѣдующій день ужинали съ своими усопшими предками!

Тяжко мнѣ бродить мыслью среди этихъ ужасныхъ бѣдствій, и потому я опущу все, что нахожу возможнымъ оставить безъ упоминанія.

И вотъ въ это-то время, когда нашъ городъ стоялъ почти совсѣмъ пустой, случилось (объ этомъ я слышалъ впослѣдствіи отъ лица, достойнаго вѣры), что однажды, во вторникъ утромъ, въ почитаемой церкви Святой Маріи Новой ( Santa Maria Novella ) сошлось семь молодыхъ женщинъ. Кромѣ нихъ въ церкви почти никого не было. Эти дамы были связаны между собою либо узами родства, либо дружбы и сосѣдства; ни одна изъ нихъ не перешла за двадцать восьмую годину жизни, а младшей было не менѣе восемнадцати лѣтъ. Всѣ онѣ были женщины умныя, благородной крови, красивыя, добрыхъ нравовъ, скромныя и привѣтливыя, прилично одѣтыя! Я не хочу называть ихъ настоящими именами, ради того, чтобы имъ впослѣдствіи не пришлось устыдиться за тѣ вещи, которыя ими были разсказаны и выслушаны въ послѣдующихъ повѣстяхъ. Теперь требованія стали строже и явились ограниченія въ пользованіи такими удовольствіями, которыя въ тѣ времена были дозволены не только для ихъ возраста, но даже и для болѣе зрѣлаго. Не хотѣлось бы мнѣ также дать поводъ завистникамъ, готовымъ очернить человѣка безупречнаго, какимъ-нибудь образомъ задѣть честное имя этихъ дамъ своими неумѣстными пересудами. А для того, чтобы ихъ не смѣшивать между собою въ ихъ рѣчахъ, я намѣренъ назвать ихъ вымышленными именами, соотвѣтствующими, въ большей или меньшей степени, ихъ характерамъ. Первую, старшую годами, будемъ называть Пампинеею, вторую — Фіамметтою, третью — Филоменою, четвертую — Эмиліею; пятая пусть будетъ Лауретта, шестая Неифиле; послѣднюю, седьмую, назовемъ (не безъ причины) Элизою. Безъ всякаго предварительнаго уговора, совершенно случайно сошлись онѣ въ этотъ разъ въ церкви, сѣли всѣ въ кружокъ, долго вздыхали, потомъ оставили молитвы и начали бесѣдовать о текущихъ дѣлахъ и событіяхъ. Спустя нѣкоторое время, когда всѣ примолкли, Пампинея обратилась къ нимъ съ такою рѣчью:

— Дорогія мои! Вы, какъ и я, много разъ могли слышать, что тотъ, кто честно пользуется своимъ правомъ, никому вреда не дѣлаетъ. Каждый рожденный въ свѣтъ обладаетъ естественнымъ правомъ по мѣрѣ возможности поддерживать и охранять свою жизнь. Это до такой степени признано всѣми, что не разъ случалось людямъ, защищая свою жизнь, безнаказанно совершать даже убійство. Если даже это допускается законами, предназначенными для попеченія о благѣ каждаго смертнаго, то не будетъ ли тѣмъ болѣе позволительно для насъ и для другихъ принимать какія возможно мѣры для защиты нашей жизни? Когда я подумаю о томъ, что мы дѣлали сегодня и во всѣ предшествовавшіе дни, когда припоминаю наши размышленія и бесѣды, то понимаю и, полагаю, вы тоже можете понять, что каждая изъ насъ опасается за себя. И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Удивительно мнѣ только то, что мы, женщины, съ нашею женскою манерою чувствовать, до сихъ поръ не прибѣгли ни къ какимъ мѣрамъ по отношенію къ тому, что причиняетъ намъ эти страхи. Мнѣ начинаетъ казаться, что мы влачимъ наше существованіе только для того, чтобы вести счетъ мертвымъ, которыхъ проносятъ на кладбище, или глядѣть, исправно ли священники, число которыхъ почти приходитъ къ нулю, справляютъ церковную службу въ положенное время, или, наконецъ, для того, чтобы всѣмъ указывать нашею одеждою на количество и качество нашихъ горестей. А когда выйдемъ отсюда, опять-таки увидимъ больныхъ и мертвыхъ, которыхъ несутъ со всѣхъ сторонъ; увидимъ разныхъ злодѣевъ, которыхъ раньше изгнали за преступленія и которые теперь, точно издѣваясь надъ законами (стражи ихъ лежатъ больные или мертвые), безнаказанно рыщутъ по городу; увидимъ подонки нашего общества, разгоряченныхъ нашею кровыо могильщиковъ-беккиновъ, повсюду шляющихся, къ нашему огорченію, и своими безстыдными пѣснями напоминающихъ о нашей общей горести. Только и слышимъ мы, что такіе-то умерли, а такіе-то умираютъ, и еслибъ было кому плакать, мы всюду слышали бы вопли. А вернешься къ себѣ домой — не знаю, какъ вы, но, по крайней мѣрѣ, скажу про себя — когда изъ всей семьи видишь только одну оставшуюся въ живыхъ служанку, охватываетъ такой страхъ, что волосы на головѣ становятся дыбомъ. Куда я ни пойду, все мнѣ чудятся тѣни умершихъ, и не съ тѣми лицами, которыя привыкла у нихъ видѣть, а съ какимъ-то ужаснымъ взглядомъ, съ искаженными чертами, которыя не знаю откуда, и взялись у нихъ. Поэтому и дома, и здѣсь, и повсюду, гдѣ бы я ни была, мнѣ все не по себѣ, тѣмъ болѣе что, кажется, нѣтъ уже ни одного человѣка, кромѣ насъ, въ которомъ оставалось бы сколько-нибудь жизненной силы. Я слыхивала о людяхъ и сама видала такихъ (не знаю, остались ли они еще въ живыхъ), которые, устранивъ всякое различіе между честнымъ и безчестнымъ, руководимые исключительно своими вожделѣніями, и одни, и скопомъ, и днемъ, и ночью творятъ, что̀ имъ вздумается и понравится. И такъ дѣлаютъ не только вольные люди, но и монастырскіе заточники; убѣдивъ себя, что имъ не возбранено ничто, дозволенное другимъ, они нарушаютъ свой уставъ, разнуздываютъ свои похоти и думаютъ такимъ путемъ спасти свою жизнь. А если все это такъ (а вѣдь въ этомъ можно убѣдиться во-очію), то что же мы-то здѣсь дѣлаемъ, чего ждемъ, о чемъ думаемъ, почему въ насъ болѣе равнодушія къ нашему спасенію, чѣмъ въ другихъ? Развѣ мы считаемъ себя хуже другихъ или полагаемъ, что наша жизнь прикована къ нашему тѣлу болѣе крѣпкою цѣпью, чѣмъ у прочихъ, такъ что намъ нечего и безпокоиться за нее? Если такъ, то мы заблуждаемся, вводимъ себя въ обманъ; думать такъ было бы большою глупостью. Подумаемъ о томъ, сколько отъ лютой заразы погибло юношей и женщинъ, и еще какихъ, и мы въ этомъ одномъ увидимъ лучшее доказательство нашего заблужденія. Поэтому, чтобы намъ по непростительной беззаботности не впасть въ бѣду, которой мы можемъ избѣжать, я придумала нѣчто и только не знаю, понравится ли оно вамъ всѣмъ такъ же, какъ мнѣ. Я считаю за лучшее сдѣлать то, что уже до насъ многіе дѣлали и впредь будутъ дѣлать, а именно: покинуть эти мѣста. Мы не послѣдуемъ никакимъ безчестнымъ примѣрамъ, а просто удалимся за городъ, куда-нибудь въ помѣстье, какихъ у каждой изъ насъ найдется не мало, и тамъ будемъ жить среди веселья и развлеченій, отнюдь не выходя за границы добропорядочности и благоразумія. Тамъ раздается пѣніе птичекъ, тамъ мы увидимъ зеленѣющіе холмы и равнины, и поля, съ волнующимся, подобно морю, хлѣбомъ, и деревья всевозможныхъ породъ, и открытое небо, которое хотя и гнѣвается, но изъ-за этого не скрываетъ своихъ вѣчныхъ красотъ, и которое, конечно, пріятнѣе созерцать, чѣмъ стѣны пустыхъ домовъ нашего города. Кромѣ того, тамошній воздухъ гораздо свѣжѣе и жизненныхъ припасовъ гораздо больше, а всякихъ горестей меньше. Правда, и тамъ земледѣльцы тоже мрутъ, какъ и горожане; но населеніе и жилища тамъ рѣже, а потому и покойники не такъ удручаютъ. Вдобавокъ, если не ошибаюсь, мы никого здѣсь не покинемъ, скорѣе можно сказать, что сами-то мы покинуты; всѣ наши близкіе либо умерли, либо бѣжали отъ смерти и покинули насъ въ горѣ. Значитъ, мы ничѣмъ не можемъ и упрекнуть себя, если примемъ такое рѣшеніе, а не примемъ, такъ насъ ожидаетъ тоска, горе, а быть можетъ и смерть. Итакъ, если вамъ угодно, возьмемъ нашу прислугу, захватимъ необходимыя вещи и станемъ проводить время сегодня въ одномъ мѣстѣ, завтра въ другомъ, развлекаясь чѣмъ возможно въ нынѣшнее грустное время; я полагаю, что это будетъ самое благоразумное. Такъ мы и будемъ проводить время, если будемъ живы и здоровы, пока небо не положитъ конца тому, что теперь происходитъ. Я долагаю, что удалиться отсюда и прилично проводить время все же лучше, чѣмъ оставаться здѣсь и безчинствовать, какъ дѣлаютъ многіе другіе.

Выслушавъ Пампинею, остальныя дамы не только одобрили ея совѣтъ, но, движимыя желаніемъ исполнить его, начали даже обсуждать его съ такими подробностями, какъ будто имъ прямо изъ церкви предстояло отправиться въ путь. Но разсудительная Филомена сказала:

— Все, что говорила Пампинея, совершенно резонно, но не зачѣмъ такъ торопиться. Вспомните, что мы тутъ не все однѣ женщины, а вѣдь каждому ребенку извѣстно, каково женщинамъ обходиться однимъ лишь своимъ умомъ безъ всякако участія и руководства мужчины. Мы непостоянны, малодушны, трусливы, подозрительны, упрямы. Мнѣ думается, что если мы останемся сами себѣ руководительницами, то наша компанія разстроится гораздо скорѣе и съ меньшею для насъ честью, чѣмъ слѣдовало бы; намъ необходимо позаботиться о руководителѣ.

— Это вѣрно, — замѣтила Элиза, — мужчины призваны быть руководителями женщинъ, и безъ нихъ наше дѣло разстроится; но гдѣ же намъ ихъ взять? Были они у каждой изъ насъ, да почти всѣ померли, а другіе разбрелись кто куда могъ, убѣгая отъ того же, отъ чего и мы собираемся уйти. А взять постороннихъ нехорошо; пожалуй, вмѣсто развлеченія и отдыха, будетъ одна скука, да сплетни!

Пока дамы бесѣдовали между собою, въ церковь вошли трое молодыхъ людей; это не были, однако, юноши, потому что самому молодому изъ нихъ было не менѣе двадцати пяти лѣтъ. Ни бѣдствія того времени, ни утрата друзей и родныхъ, ни страхъ за себя не могли не только угасить, но и охладить въ нихъ любви. Одинъ изъ нихъ носилъ имя Памфило, другой — Филострато, а третій — Діонео. Всѣ они были люди веселаго нрава, хорошо воспитанные. Въ наступившей всеобщей неурядицѣ они искали одного отраднаго утѣшенія: увидѣть своихъ дамъ, которыя, по случайности, какъ разъ въ то время находились въ числѣ семи, собравшихся въ церкви; нѣкоторыя изъ нихъ оказались въ родствѣ съ молодыми людьми. И тѣ, и другіе увидѣли другъ друга почти одновременно. Пампинея съ улыбкой сказала: — Судьба явно покровительствуетъ нашимъ начинаніямъ, она посылаетъ намъ умныхъ и скромныхъ молодыхъ людей, которые будутъ нашими руководителями и слугами, если мы соблаговолимъ ихъ принять на такую службу.

Неифиле, бывшая предметомъ любви одного изъ кавалеровъ, зардѣвшись отъ смущенія, сказала:

— Ради Бога, Пампинея, подумай, что ты говоришь! Я знаю ихъ, знаю, что ни объ одномъ изъ нихъ нельзя ничего сказать, кромѣ хорошаго; я считаю ихъ пригодными на несравненно лучшее дѣло, и увѣрена, что ихъ общество было бы пріятно какимъ угодно дамамъ, даже гораздо болѣе красивымъ и достойнымъ, чѣмъ мы. Но дѣло въ томъ, что нѣкоторые изъ нихъ, какъ это всѣмъ извѣстно, влюблены въ нѣкоторыхъ изъ насъ, и я боюсь, если мы ихъ пригласимъ съ собою, какъ бы клевета не распустила худой молвы, хотя ни мы, ни они не подали бы никакого повода.

— Все это пустяки, — возразила Филомена. — Пока я веду себя какъ слѣдуетъ и совѣсть ни въ чемъ меня не укоряетъ, говори про меня, кому что вздумается: Богъ и правда будутъ на моей сторонѣ. Лишь бы они согласились, и тогда, въ самомъ дѣлѣ, Пампинея была бы права, сказавъ, что судьба благопріятствуетъ нашему предпріятію.

Прочія дамы, слыша это, замолкли и тотчасъ порѣшили подозвать кавалеровъ, разсказать имъ о своихъ планахъ и просить ихъ принять участіе въ путешествіи. Безъ дальнѣйшихъ разсужденій Пампинея, родственница одного изъ нихъ, встала и подошла къ нимъ, весело привѣтствовала ихъ, разсказала въ чемъ дѣло и отъ лица всей дамской компаніи просила ихъ примкнуть къ ихъ обществу, съ чистыми, братскими чувствами. Сначала молодые люди подумали — не насмѣхаются ли надъ ними, но потомъ, видя, что дама говоритъ серьезно, весело отвѣтили, что они готовы принять приглашеніе. Тутъ же всѣ условились относительно сборовъ въ дорогу. Приготовивъ все какъ слѣдуетъ, они послали извѣстіе въ то мѣсто, куда намѣревались направиться. На слѣдующее же утро, въ среду, дамы съ своими служанками, а кавалеры съ слугами вышли изъ города и отправились въ путь. Пройдя какихъ-нибудь двѣ мили, они достигли избранной ими первой стоянки, расположенной на небольшомъ, живописномъ холмѣ, удаленномъ отъ всѣхъ дорогъ и покрытомъ кустарниками и травами. На вершинѣ холма былъ выстроенъ домъ, окружавшій красивый и просторный дворъ; въ домѣ были галереи и залы, великолѣпныя какъ въ отдѣльности, такъ и всѣ вмѣстѣ, и украшенныя живописью. Кругомъ разстилались поля и сады, были устоены колодцы съ самою чистою водою, погреба съ драгоцѣннымъ виномъ, которое было бы лучше оцѣнено знатоками по этой части, чѣмъ скромными дамами. Прибывшее общество нашло все готовымъ къ его пріему; комнаты были выметены и прибраны, постели постланы, всюду виднѣлись цвѣты, какіе только можно было достать въ то время.

Когда, по прибытіи на мѣсто, всѣ сѣли отдохнуть, веселый и остроумный Діонео сказалъ дамамъ:

— Сударыни, насъ привелъ сюда скорѣе вашъ здравый смыслъ, нежели наша сообразительность! Не знаю, какъ вы думаете распорядиться съ вашими мыслями, но что касается до моихъ, то я оставилъ ихъ позади городскихъ воротъ въ то время какъ проходилъ съ вами черезъ нихъ; а потому благоволите либо пѣть и веселиться вмѣстѣ со мною, — приглашаю васъ къ этому съ полнымъ вниманіемъ къ вашему достоинству, — либо отпустите меня назадъ, къ моимъ покинутымъ мыслямъ въ бѣдствующій городъ!

Пампинея, словно и она тоже отложила всѣ думы и заботы, весело отвѣтила ему:

— Вѣрно, Діонео, будемъ жить весело; что же и понудило насъ бѣжать отъ печали? А такъ какъ мнѣ принадлежитъ починъ возникновенія нашей компаніи и такъ какъ притомъ мнѣ желательно, чтобы наше доброе согласіе и веселое житье продолжалось подольше, то я и предлагаю водворить среди насъ опредѣленный порядокъ. Необходимо, чтобы среди насъ былъ одинъ кто-нибудь избранъ старшиною, котораго бы всѣ почитали и слушались; на его обязанности будетъ лежать попеченіе о томъ, чтобы всѣмъ намъ жилось возможно пріятнѣе. А для того, чтобы предоставить каждому изъ насъ испытать и тягость заботъ, и сладость почета, и не было бы между нами поводовъ къ зависти, предлагаю, чтобы каждый изъ насъ отбывалъ очередь, неся на себѣ въ теченіе одного дня и заботу, и почетъ. Перваго мы изберемъ общимъ голосованіемъ, а послѣдующіе дежурные будутъ назначаться каждый вечеръ по указанію лица, отбывавшаго дежурство въ истекшій день. Избранный старшина пусть распоряжается выборомъ нашего мѣстопребыванія и распредѣленіемъ времени и занятій.

Слова Пампинеи были приняты съ полнѣйшимъ одобреніемъ, и тутъ же состоялось единогласное ея избраніе въ первыя предсѣдательницы. Филомена, которой случалось слышать о почетномъ значеніи лавровыхъ вѣтвей, быстро подбѣжала къ лавру, сорвала нѣсколько вѣтокъ, сплела изъ нихъ изящный вѣнокъ и возложила его на голову Пампинеи; съ этихъ поръ лавровый вѣнокъ сталъ у нихъ знакомъ старшинства.

Пампинея, сдѣлавшись королевою, приказала позвать трехъ слугъ молодыхъ людей и четырехъ дамскихъ служанокъ, и при всеобщемъ молчаніи произнесла слѣдующую рѣчь:

— Я хочу подать вамъ всѣмъ добрый примѣръ, какъ надлежитъ пещись о благосостояніи нашей общины, чтобы она жила въ добромъ порядкѣ, веселіи и любви столько времени, сколько намъ заблагоразсудится. Первымъ дѣломъ, я назначаю слугу Діонео, Пармено, моимъ главнымъ дворецкимъ; онъ долженъ заботиться о домоустройствѣ и обо всемъ, что касается продовольствія. Слуга Памфило, Сириско, пусть будетъ помощникомъ Пармено по казначейской части. Тиндаро пусть прислуживаетъ всѣмъ тремъ кавалерамъ, замѣняя двухъ другихъ слугъ, отвлеченныхъ новыми обязанностями. Моя служанка, Мизія, и служанка Филомены, Личиска, назначаются состоять при кухнѣ, изготовляя кушанья по указанію Пермено. Кимера, служанка Лауретты, и Стратилія, служанка Фіамметты, будутъ прислуживать въ комнатахъ дамъ и присматривать за чистотою въ мѣстахъ нашихъ сборищъ. Затѣмъ каждому да будетъ вѣдомо, что, кто желаетъ сохранить наше доброе расположеніе, тому настрого приказывается — куда бы онъ ни ходилъ и откуда бы ни возвращался, что̀ бы ни видѣлъ и ни слышалъ — отнюдь не смѣлъ бы передавать намъ никакихъ вѣстей, кромѣ веселыхъ!

Сдѣлавъ эти краткія приказанія принятыя съ общимъ одобреніемъ, она встала н сказала:

— Здѣсь есть сады и лужайки и много другихъ веселыхъ мѣстечекъ; идите каждый, кому куда угодно, а въ третьемъ часу собирайтесь всѣ сюда, будемъ обѣдать въ прохладѣ!

Веселая компанія дамъ и кавалеровъ съ соизволенія новой королевы направилась въ садъ; они прогуливались, весело бесѣдовали между собою, сплетали вѣнки изъ зелени, распѣвали пѣсенки. Когда пришелъ часъ, назначенный королевою, они вернулись въ домъ и могли убѣдиться въ томъ, съ какою ревностью отправляетъ Пармено возложенныя на него обязанности; войдя въ столовую въ нижнемъ этажѣ, они увидѣли столы, покрытые бѣлоснѣжными скатертями и уставленные блиставшею посудою; всюду виднѣлись цвѣты дрока. По приказу королевы подали воду для омовенія, и всѣ сѣли за столъ, на мѣста, указанныя Пармено. Подали прекрасно изготовленныя кушанья и тонкія вина; трое слугъ прислуживали за столомъ. Все было такъ хорошо устроено, что вся компанія пришла въ превосходнѣйшее расположеніе духа и съ аппетитомъ кушала среди пріятной бесѣды. Послѣ обѣда, когда убрали столы, королева распорядилась, чтобы принесли музыкальные инструменты. Нѣкоторые изъ кавалеровъ и дамъ хорошо пѣли и играли, а танцовать умѣли всѣ до одного. Діонео взялъ лютню, Фіамметта скрипку и начали наигрывать танцы, а королева, отпустивъ людей обѣдать, составила съ двумя другими дамами и двумя кавалерами хороводный танецъ. Потомъ стали пѣть веселыя пѣсенки. Такъ проводили они время до тѣхъ поръ, пока королева не порѣшила сдѣлать роздыхъ; всѣ разошлись по своимъ комнатамъ, которыя были отведены для мужчинъ отдѣльно отъ дамскихъ. Молодые люди нашли въ своихъ покояхъ тщательно убранныя постели и повсюду массу цвѣтовъ, какъ и въ столовой. Дамы также удалились каждая къ себѣ и, раздѣвшись, предались отдохновенію.

Когда пробило девять часовъ, королева встала сама и подняла дамъ, а затѣмъ и молодыхъ людей, заявивъ, что долго спать днемъ нездорово. Всѣ направились на лужайку, поросшую высокой травой и защищенную со всѣхъ сторонъ отъ солнца. Здѣсь, въ прохладѣ, навѣваемой вѣтеркомъ, всѣ усѣлись въ кружокъ и королева обратилась къ нимъ съ такою рѣчью:

— Вы видите, солнце еще высоко, жара страшная; только и слышно какъ стрекочутъ кузнечики подъ маслинами. Ходить по такой жарѣ — сущее наказаніе. А здѣсь хорошо, свѣжо! Вотъ вамъ шахматы и доски, развлекайтесь какъ кому вздумается. Но если хотите меня послушать, лучше бы намъ оставить эти игры; при игрѣ у одного изъ партнеровъ является чувство досады, которое не можетъ доставить никакого удовольствія ни его противнику, ни зрителямъ игры. То ли дѣло разсказывать исторіи: одинъ разсказываетъ, другіе всѣ слушаютъ, и, смотришь, жаркое время дня пройдетъ незамѣтно. Не успѣетъ каждый изъ насъ разсказать по одной исторіи, какъ солнце склонится къ закату и жара спадетъ; тогда и пойдемъ, куда намъ вздумается. Я никого не неволю и сама готова подчинится общему желанію, но если мое предложеніе вамъ нравится, то и приведемъ его въ исполненіе; а не желаете — пусть каждый до вечера занимается по своему усмотрѣнію.

Но и дамы и кавалеры одинаково воздали хвалу разсказыванію исторій.

— Ну, если такъ, — сказала королева, — то пусть на первый разъ каждый выбираетъ сюжетъ, какой вздумается! — И, любезно обратясь къ Памфило, сидѣвшему рядомъ съ нею, по правую руку, она пригласила его открыть бесѣду своею повѣстью. И Памфило, послушный слову королевы, при всеобщемъ вниманіи, началъ свой разсказъ.

Дорогія дамы! Каждое дѣло, какъ водится, надо начинать, призывая святое имя Того, Кто былъ творцомъ всего сущаго. Мнѣ первому привелось открыть наши бесѣды и я намѣренъ разсказать вамъ объ одномъ изъ чудесъ божественнаго промысла; пусть мой разсказъ послужитъ къ тому, чтобы укрѣпить наши надежды на Него, непоколебимаго, и вѣчно восхвалять имя Его. Всѣ явленія міра сего преходящи, все преисполнено въ себѣ и вокругъ себя печалей, заботъ и страданій и подвержено нескончаемымъ опасностямъ. И мы, живущіе посреди всего этого, какъ его составная часть, не будь особой милости Божіей, приходящей къ намъ на помощь, никакъ не могли бы избѣжать этихъ опасностей собственными силами. Эта милость ниспосылается намъ, конечно, не по нашимъ личнымъ заслугамъ, а по благости Божіей и по молитвамъ тѣхъ, которые, какъ и мы грѣшные, были смертными, но блюли пути Его и теперь пріобщились Его вѣчности и блаженству. Не осмѣливаясь обращать моленія о нуждахъ и дѣлахъ нашихъ къ Вышнему Судьѣ, мы обращаемъ ихъ къ этимъ посредникамъ, по собственному опыту вѣдающимъ всѣ наши слабости. Исполненный къ намъ столь великаго милосердія, Онъ снисходитъ къ тому, что мы не въ силахъ нашими смертными очами проникнуть въ тайну Его божественной мудрости; случается, что, обманутые общею молвою, мы избираемъ нашимъ ходатаемъ передъ Его величіемъ такого, который осужденъ Имъ на вѣчное изгнаніе. Но такъ какъ отъ Него ничто но скрыто, то Онъ и смотритъ болѣе на чистоту мыслей молящагося, не вмѣняетъ ему его невѣдѣнія и грѣховности заступника, къ которому молящійся обращается, и исполняетъ по молитвѣ, какъ будто она была обращена къ взысканному вѣчнымъ блаженствомъ. Все это будетъ ясно изъ повѣсти, которую я разскажу; я говорю — будетъ ясно — подразумѣвая при этомъ человѣческое пониманіе.

Одинъ богатѣйшій купецъ, но имени Мушатто Францези, добился дворянства и долженъ былъ сопровождать въ Тосканскомъ походѣ брата французскаго короля, Карла Безземельнаго, призваннаго папою Бонифаціемъ. Какъ это нерѣдко бываетъ съ купцами, дѣла Мушатто сильно разстроились, и онъ видѣлъ, что самому ихъ не такъ-то скоро удастся привести въ порядокъ; онъ и порѣшилъ ихъ передать разнымъ лицамъ. Все понемногу устроилось благополучно, только все не могъ онъ подъискать надежнаго довѣреннаго, кому можно было бы поручить взысканіе долговъ, которые у него были за многими бургундцами. Онъ зналъ, что бургундцы народъ ненадежный, охотно вступающій въ ссоры, притомъ же вѣроломный; онъ никакъ не могъ остановить своего выбора на человѣкѣ настолько ловкомъ, чтобы его смѣло можно было противопоставить шельмоватости бургундцевъ. Долго онъ думалъ, перебирая въ памяти извѣстныхъ ему людей, и наконецъ вспомнилъ о нѣкоемъ Чаперелло да Прато, который часто посѣщалъ его въ Парижѣ. Это былъ небольшого роста, довольно опрятненькій человѣчекъ. Французы не понимали, что означаетъ итальянское слово Cepparello , думали, что это то же, что на ихъ языкѣ capello , т. е. вѣнокъ, а такъ какъ онъ былъ маленькаго роста, то они и прозвали его уменьшительнымъ именемъ Чапелетто; подъ этимъ именемъ онъ и ходилъ, такъ что немногіе и знали, что его настоящее имя Чаперелло. Его біографія была такова: былъ онъ сначала нотаріусомъ, и хотя дѣлъ вершилъ не особенно много, но счелъ бы для себя величайшимъ срамомъ, если бы хоть одинъ документъ, вышедшій изъ его конторы, не оказался мошенническимъ. Онъ даже съ особенною охотою совершалъ такіе акты, часто даромъ, тогда какъ другіе не взялись бы за подобное дѣло ни за какое вознагражденіе. Лжесвидѣтельство было его издюбленнѣйшимъ занятіемъ: онъ являлся въ такой роли и званый и незваный. Въ то время во Франціи вѣра въ присягу была непоколебимая. Поэтому во всѣхъ дѣлахъ, рѣшавшихся присягою, онъ, которому ложная клятва была равнехонько нипочемъ, конечно, всегда съ увѣренностью бралъ верхъ. Съ особеннымъ удовольствіемъ и стараніемъ искалъ онъ случаевъ посѣять раздоръ между близкими родственниками и друзьями и вовлечь ихъ въ свалку; чѣмъ больше изъ этого выходило пакостей, тѣмъ ему было больше удовольствія. Случалось, что его приглашали къ участію въ убійствѣ или другой крупной уголовщинѣ, и онъ всегда соглашался съ радостью, собственными руками калѣчилъ и убивалъ людей. До-нельзя злой и раздражительный, онъ кощунствовалъ и изрыгалъ богохульства изъ-за всякой бездѣлицы. Въ церковь никогда не ходилъ, а о таинствахъ постоянно говорилъ разныя мерзости; зато былъ самымъ усерднымъ посѣтителемъ кабаковъ и прочихъ злачныхъ мѣстъ. Женскій полъ любилъ, какъ собака палку, но превыше мѣры развлекался противоестественнымъ времяпрепровожденіемъ. Воровать и грабить для него было все равно, что для святого подавать милостыню. Обжирался и пьянствовалъ онъ часто даже въ явный вредъ себѣ же самому; шулеръ и игрокъ былъ образцовѣйшій. Да, впрочемъ, нечего мнѣ и распространяться о немъ: довольно сказать, что это былъ истый выродокъ людской породы, человѣкъ, хуже котораго еще не бывало.