Съ этими словами они ушли. Арригуччіо былъ совершенно ошеломленъ; онъ не зналъ, дѣйствительно ли произошло то, о чемъ онъ разсказалъ братьямъ своей жены, или онъ видѣлъ все это во снѣ. Онъ ничего не возразилъ Сисмондѣ и оставилъ ее въ покоѣ. Такъ молодая женщина, благодаря своей хитрости, не только избѣгла опасности, но и получила возможность жить, какъ ей угодно, не заботясь болѣе о своемъ мужѣ.

‎ Лидія, жена Никострато, любитъ Пирра, который, въ Исправлена опечатка: доказательства доказательство любви, требуетъ отъ нея исполненія трехъ желаній; она исполняетъ ихъ. Затѣмъ въ присутствіи Никострато они отдаются нѣжнымъ ласкамъ и она убѣждаетъ Никострато, что видѣнное имъ не происходило въ дѣйствительности.

Разсказъ Неифиле такъ поправился всей компаніи, что слушавшіе не могли удержаться отъ смѣха и толковъ о немъ. Король нѣсколько разъ просилъ всѣхъ замолчать, приказывая Памфило начать слѣдующую новеллу. Когда, наконецъ, воцарилось молчаніе, Памфило заговорилъ:

— Милѣйшія слушательницы! Не думаю, чтобы на свѣтѣ нашлось что-нибудь, передъ чѣмъ остановился бы горячо любящій человѣкъ. Хотя это ясно изъ многихъ разсказовъ, тѣмъ не менѣе я желаю дать вамъ въ моей новеллѣ еще болѣе разительный примѣръ смѣлости влюбленныхъ. Вы услышите о женщинѣ, которой помогло скорѣе счастье, чѣмъ разумъ; потому не совѣтую ни одной изъ васъ слѣдовать ея примѣру. Вѣдь не всегда счастье благоволитъ къ намъ и не всѣ мужчины одинаково слѣпы и легковѣрны.

Въ Аргосѣ, стариннѣйшемъ городѣ Ахайи, не особенно большомъ, но прославившемся своими древними правителями, жилъ одинъ человѣкъ благороднаго происхожденія, но имени Никострато. Онъ былъ уже немолодъ, когда судьба дала ему въ жены красивую Лидію. Молодая женщина отличалась красотой и большой смѣлостью. У богатаго знатнаго Никострато было множество прислуги, лошадей, собакъ и соколовъ, такъ какъ онъ страстно увлекался охотой. Въ числѣ его слугъ находился красивый молодой человѣкъ съ благородной осанкой, по имени Пирръ; онъ отличался веселымъ характеромъ, способностями и ловкостью. Никострато особенно сильно любилъ его и довѣрялъ ему больше, чѣмъ кому бы то ни было изъ остальныхъ своихъ слугъ. Лидія страстно влюбилась въ этого юношу и день и ночь все думала о немъ. Однако, Пирръ или не замѣчалъ любви красавицы, или не желалъ видѣть ея: онъ не обращалъ никакого вниманія на молодую женщину. Равнодушіе Пирра глубоко огорчало Лидію, и она рѣшила заставить юношу замѣтить, что она любитъ его. Для этого красавица позвала свою довѣренную служанку и сказала ей:

— Луска, ты получила отъ меня столько благодѣяній, что, конечно, будешь мнѣ служить вѣрой и правдой. Я увѣрена, что ты хорошо исполнишь мое порученіе и никому не разскажешь моей тайны, кромѣ человѣка, къ которому я тебя пошлю. Ты видишь, Луска, что я молода и хороша, что у меня есть все, чего можетъ пожелать женщина. Въ моей жизни есть только одинъ недостатокъ: мужъ мой слишкомъ старъ въ сравненіи со мной. Я по справедливости могу пожаловаться на судьбу, давшую мнѣ такого немолодого мужа, и поэтому рѣшила не быть врагомъ себѣ и добиться того счастья, котораго рокъ лишилъ меня. Мнѣ представляется, что въ объятіяхъ Пирра я найду блаженство; этотъ юноша кажется мнѣ достойнымъ моей любви. Я же такъ люблю его, что чувствую себя совсѣмъ несчастной, когда не могу видѣть его или думать о немъ. Если мнѣ не удастся въ скоромъ времени встрѣтиться съ нимъ наединѣ, я, безъ сомнѣнія, умру. Поэтому, если ты любишь меня и дорожишь моей жизнью, тѣмъ или другимъ способомъ дай ему понять, что я его страстно люблю. Затѣмъ попроси Пирра отъ моего имени придти ко мнѣ, когда я позову его черезъ тебя.

Служанка обѣщалась, выбравъ удобную минуту, тайно разсказать молодому человѣку о чувствахъ и намѣреніяхъ своей госпожи. Когда Пирро услышалъ то, что̀ ему передала Луска, онъ страшно удивился, такъ какъ дѣйствительно не замѣчалъ до сихъ поръ страсти Лидіи; въ немъ даже зародилось подозрѣніе, не старается ли Луска просто испытать его. Онъ быстро и сердито отвѣтилъ дѣвушкѣ:

— Луска, я не могу повѣрить, чтобы наша госпожа велѣла передать мнѣ все это; если же она и дѣйствительно приказала тебѣ такимъ образомъ говорить со мной, то, конечно, наша госпожа только желала испытать меня. Однако, если бы она и дѣйствительно любила меня, какъ ты говоришь, я все же, даже ради спасенія моей жизни, не рѣшился бы нанести такое оскорбленіе моему господину, который любитъ меня не по заслугамъ. Теперь довольно объ этомъ. Не смѣй больше приходить ко мнѣ съ подобными порученіями!

Суровыя рѣчи молодого человѣка не испугали Луски, и она сказала:

— Я буду приходить къ тебѣ, если моя госпожа велитъ мнѣ это; по ея приказанію, я буду говорить съ тобой о томъ или другомъ, не обращая вниманія, понравятся ли тебѣ мои разговоры или нѣтъ. Теперь же я прибавлю только одно: ты дуракъ!

Луска разсердилась на Пирра; недовольная его отвѣтомъ, вернулась она къ своей госпожѣ и передала ей слова молодого человѣка. Лидія слушала разсказъ служанки, и ей казалось, что она готова умереть отъ отчаянія. Черезъ нѣсколько дней красавица снова заговорила со своей служанкой о томъ же самомъ.

— Луска, — начала Лидія, — ты вѣдь знаешь, что дубъ не можетъ упасть отъ одного удара, поэтому сходи опять къ человѣку, который, на мое несчастіе, желаетъ поступать слишкомъ честно. Воспользуйся первымъ удобнымъ предлогомъ, чтобы разсказать ему о моей страсти; постарайся убѣдить его. Если ты не сходишь къ нему еще разъ, онъ сочтетъ, что я его обманула, возненавидитъ меня (когда я только и жажду его любви), а въ такомъ случаѣ мнѣ останется только одно — умереть съ горя!

Луска успокоила Лидію, какъ умѣла, и снова пошла къ Пирру. Въ этотъ день молодой человѣкъ былъ въ очень хорошемъ, веселомъ настроеніи.

— Нѣсколько дней тому назадъ, Пирръ, — начала Луска, — я сказала тебѣ, что моя и твоя госпожа горячо любитъ тебя. Теперь я снова повторяю, что если ты останешься жестокъ и непреклоненъ къ ея мольбамъ — она умретъ. Успокой же ее, утѣшь, или я принуждена буду назвать тебя дуракомъ, хотя до сихъ поръ считала человѣкомъ разумнымъ. Ты долженъ былъ бы гордиться, что тебя любитъ такая красивая, знатная дама. Ты долженъ бы благодарить судьбу, которая даетъ тебѣ въ руки счастье и вмѣстѣ съ тѣмъ доставляетъ возможность пользоваться помощью, избавляющею тебя отъ нужды. Кто можетъ ожидать большаго счастья и наслажденія, чѣмъ ты, если ты будешь разуменъ? У кого будетъ больше оружія, лошадей, золота, платья, какъ не у тебя, если ты согласишься ее любить? Запомни же мои слова и обдумай ихъ; но знай, что только разъ въ жизни счастье улыбается намъ и само идетъ намъ навстрѣчу. Человѣкъ, не схватившій его во-время, дѣлается жалкимъ несчастливцемъ и тогда ему приходится пенять не на судьбу, а на самого себя. Кромѣ того, на слугѣ какого-нибудь человѣка не лежитъ такого святого долга, какъ на родственникахъ и друзьяхъ этого же человѣка. Слуги обязаны только вѣрно служить своимъ господамъ и поступать со своими повелителями такъ же, какъ тѣ поступаютъ съ ними. Неужели ты воображаешь, что, если бы у тебя была красивая мать, сестра, дочь или жена, которая нравилась бы Никострато, онъ повелъ бы себя съ нею такъ же, какъ ты ведешь себя съ его женой? Глупъ ты, если думаешь это. Повѣрь мнѣ, если бы онъ при помощи просьбъ не добился своего, то не стѣснился бы прибѣгнуть къ силѣ, даже не помышляя о тебѣ. Итакъ, будемъ поступать съ господами такъ, какъ они поступаютъ съ нами. Воспользуйся благоволеніемъ судьбы и не отвращайся отъ счастья; можетъ быть, оно никогда больше не придетъ къ тебѣ. Подумай также о томъ, какое горе ты доставишь твоей госпожѣ и какъ будешь каяться, когда она умретъ.

Уже послѣ перваго свиданія съ Луской Пирръ много думалъ о томъ, что она ему сказала; онъ даже въ душѣ рѣшилъ исполнить желаніе Лидіи, если она снова пришлетъ къ нему свою камеристку. Молодой человѣкъ желалъ только убѣдиться, что его не просто испытываютъ, и потому отвѣтилъ:

— Ты говоришь правду, Луска; но я знаю, что мой господинъ очень уменъ и проницателенъ. Онъ безусловно довѣрялъ мнѣ до сихъ поръ, а потому я боюсь, что Лидія съ его вѣдома и согласія просто хочетъ испытать мою вѣрность. Если она исполнитъ три мои желанія и тѣмъ докажетъ свою искренность, я соглашусь на все, чего она отъ меня потребуетъ и буду немедленно повиноваться каждому ея приказанію. Вотъ что мнѣ нужно отъ нея: во-первыхъ, въ присутствіи мужа она должна убить его любимаго сокола; во-вторыхъ, прислать мнѣ прядь изъ мужниной бороды и, въ-третьихъ, одинъ изъ его лучшихъ зубовъ.

Луска нашла такія условія крайне тяжелыми; еще болѣе затруднительными показались они Лидіи. Однако, богъ любви, этотъ великій учитель и совѣтникъ, внушилъ ей мудрость и силу воли; молодая женщина тотчасъ послала Луску къ Пирру и велѣла своей служанкѣ сказать молодому человѣку, что она исполнитъ все, чего онъ потребовалъ отъ нея. Кромѣ того, молодая женщина приказала Лускѣ передать Пирру слѣдующее: такъ какъ онъ считаетъ Никострато такимъ умнымъ и проницательнымъ, она при мужѣ осыплетъ Пирра страстными ласками, а потомъ увѣритъ Никострато, что ничего этого въ дѣйствительности не было. Пирръ съ нетерпѣніемъ ждалъ исполненія обѣщаній красавицы. Вскорѣ Никострато, часто задававшій великолѣпные пиры, устроилъ роскошный обѣдъ и пригласилъ на него множество знатныхъ сосѣдей. Когда обѣдъ уже окончился, Лидія въ прекрасномъ уборѣ, въ зеленомъ охотничьемъ платьѣ, вышла изъ своей комнаты въ столовую. Молодая женщина при всѣхъ подошла къ жерди, на которой сидѣлъ любимый охотничій соколъ ея мужа и, сдѣлавъ видъ, будто собирается ѣхать на охоту, внезапно схватила птицу за лапки, ударила о стѣну головой и убила ее.

— Что ты сдѣлала, жена? — вскрикнулъ Никострато.

— Ничего, — отвѣтила Лидія и, обратившись къ гостямъ своего мужа, прибавила: — господа, если бы какой-нибудь король дурно поступилъ со мной, я отомстила бы ему, тѣмъ болѣе должна была я наказать птицу. Знайте же, что мужъ мой отдалъ убитому мной соколу все то время, которое честный человѣкъ долженъ посвящать своей женѣ: какъ только начиналъ брежжить день, Никострато вскакивалъ съ постели, садился на лошадь, бралъ своего сокола и уѣзжалъ на охоту; я же оставалась одна, съ печалью на душѣ. Вотъ что заставило меня рѣшиться умертвить эту птицу; я хотѣла только сдѣлать это въ присутствіи людей, которые могли бы правильно взглянуть на мой поступокъ!

Гости Никострато вообразили, что одна любовь къ мужу заставила молодую женщину поступить такимъ образомъ и съ улыбкой обратились къ взволнованному и разсерженному Никострато, говоря ему:

— Жена твоя имѣла право отплатить соколу, убивъ его.

Молодая женщина ушла, и гости ея мужа все еще продолжали шутить съ Никострато, по поводу ея поступка. Наконецъ и мужъ Лидіи пересталъ сердиться; его раздраженіе смѣнилось смѣхомъ.

Пирръ же думалъ: «Начало удалось ей; дай-то Богъ, чтобы и дальше все шло такъ же хорошо».

Прошло нѣсколько дней, Лидія была съ Никострато въ своей комнатѣ. Они стали въ шутку ссориться между собой. Никострато потянулъ ее за волосы; Лидія тотчасъ воспользовалась этимъ обстоятельствомъ, чтобы попробовать выполнить второе желаніе Пирра; она со смѣхомъ схватила Никострато за бороду и съ такой силой дернула за нее, что вырвала небольшую прядку волосъ, Никострато разсердился, но Лидія сказала:

— Ты, кажется, вздумалъ состроить сердитое лицо? Изъ-за того, что я вырвала у тебя пять-шесть волосковъ? А между тѣмъ, ты даже не подумалъ, какъ мнѣ было больно, когда ты схватилъ меня за волосы!

Лидія шутила и болтала съ мужемъ, а сама незамѣтно спрятала вырванные изъ его бороды волосы; въ тотъ же день она послала ихъ Пирру. Третья задача казалась Лидіи затруднительнѣе двухъ остальныхъ; но молодая женщина была умна отъ природы, да къ тому же богъ любви прибавилъ ей хитрости; поэтому она въ концѣ концовъ придумала средство исполнить послѣднее требованіе своего друга. У Никострато жили два отрока дворянскаго происхожденія; родители этихъ мальчиковъ отдали ихъ къ нему въ домъ для того, чтобы, живя у него, они пріобрѣли хорошія манеры и научились вести себя какъ слѣдуетъ. Когда Никострато сидѣлъ за столомъ, одинъ изъ мальчиковъ клалъ кушанье на его тарелку, другой наливалъ ему вина. Лидія призвала къ себѣ мальчиковъ, увѣрила, что у нихъ обоихъ дурно пахнетъ изо рта и посовѣтовала имъ какъ можно сильнѣе отворачиваться отъ Никострато, когда они прислуживаютъ ему. Въ заключеніе, она запретила имъ говорить объ этомъ съ кѣмъ бы то ни было. Мальчики повѣрили Лидіи и послѣдовали ея совѣту. Такъ прошло нѣсколько времени; наконецъ, Лидія спросила у своего мужа:

— Замѣтилъ ли ты, какъ мальчики держатся, прислуживая тебѣ?

— Да, — отвѣтилъ Никострато. — Я даже хотѣлъ спросить ихъ, почему они отворачиваются отъ меня.

— Я тебѣ сама объясню все это, — проговорила Лидія. — Я давно ужь хотѣла поговорить съ тобой по этому поводу, только не рѣшалась, боясь доставить тебѣ неудовольствіе. Видя же, что и другіе начинаютъ замѣчать то, что мнѣ было давно извѣстно, я не стану долѣе молчать. Просто у тебя страшно сильно пахнетъ изо рта, и я не понимаю почему; прежде твое дыханіе было чисто. Тебѣ часто приходится встрѣчаться съ высокопоставленными людьми, и поэтому крайне досадно, что ты началъ страдать такимъ недостаткомъ. Надо бы попытаться избавиться отъ него.

— Отчего бы это могло случиться? Вѣрно у меня есть гнилой зубъ, — сказалъ на это Никострато.

— Весьма возможно, — проговорила Лидія и, подведя мужа къ окну, попросила его открыть ротъ. Осмотрѣвъ всѣ зубы мужа, она сказала: — Какъ могъ ты такъ долго терпѣть! Вотъ съ этой стороны у тебя совершенно испорченный зубъ. Если ты не велишь его выдернуть, онъ заразитъ зубы, которые сидятъ рядомъ съ нимъ. Совѣтую тебѣ, какъ можно скорѣе вырвать его.

— Если ты думаешь, — замѣтилъ Никострато, — что его нужно вырвать, я согласенъ; пошли же немедленно за зубнымъ врачемъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказала Лидія, — ради Бога не зови зубного врача; мнѣ кажется, я и сама сумѣю вытащить этотъ зубъ. Зубные врачи такъ безжалостны, а мнѣ было бы страшно тяжело видѣть, какъ ты страдаешь. Кромѣ того, если тебѣ будетъ ужь слишкомъ больно, я оставлю твой зубъ въ покоѣ, а никакой врачъ ни за что на это не согласится.

Лидія послала за инструментами и велѣла уйти изъ комнаты всѣмъ, кромѣ Луски. Молодая женщина заперлась изнутри и посовѣтовала Никострато лечь на столъ. Луска крѣпко держала мужа Лидіи; молодая женщина захватила щиппами одинъ изъ лучшихъ зубовъ Никострато и, не обращая вниманія на крикъ мужа, исполнила задуманное дѣло. Лидія быстро спрятала вырванный зубъ мужа, показала совершенно измученному Никострато другой, испорченный, который Луска заранѣе приготовила для нея, и сказала:

— Смотри-ка, какой дурной зубъ ты столько времени оставлялъ у себя во рту.

Никострато повѣрилъ женѣ. Перенеся страшную боль, онъ теперь чувствовалъ себя совершенно здоровымъ; принявъ нѣсколько успокоивающихъ лекарствъ, онъ вышелъ изъ комнаты. Молодая женщина тотчасъ отослала зубъ мужа любимому человѣку. Пирръ вполнѣ повѣрилъ любви Лидіи и уже готовъ былъ исполнить всѣ ея желанія. Однако, молодая женщина рѣшила дать ему еще большее доказательство своей страсти, желая въ то же время показать, что можно сдѣлать при помощи любви. Лидія притворилась больной, и когда послѣ обѣда къ ней пришелъ Никострато въ сопровожденіи Пирра, попросила мужа отвести ее въ садъ. Никострато и Пирръ, поддерживая молодую женщину съ двухъ сторонъ, отвели ее въ садъ и усадили на мягкую траву подъ грушевое дерево. Отдохнувъ немного, Лидія, заранѣе успѣвшая предупредить Пирра обо всемъ, что ему слѣдовало дѣлать, сказала:

— Пирръ, мнѣ очень хочется плодовъ, влѣзь на дерево и брось мнѣ оттуда нѣсколько грушъ.

Пирръ быстро взобрался на дерево и сталъ оттуда бросать плоды; вдругъ онъ закричалъ:

— Что вы дѣлаете, господинъ мой? А вы-то, госпожа! Неужели вамъ не стыдно дозволять себѣ такія вещи въ моемъ присутствіи. Можетъ быть, вы думаете, что я ослѣпъ? Вы только-что были больны, а ужь теперь поправились!.. Вѣдь у васъ столько прекрасныхъ комнатъ, зачѣмъ вы не ушли домой. Было бы лучше и приличнѣе уйти, чѣмъ вести себя такимъ образомъ при мнѣ!

— Что говорилъ Пирръ? Потерялъ онъ разсудокъ, что ли? — спросила Лидія мужа.

— Нѣтъ, госпожа моя, нѣтъ, я въ здравомъ умѣ, — отвѣтилъ Пирръ, — но вамъ-то вѣрно кажется, что я ничего не вижу!

— Право, Пирръ, мнѣ кажется, ты спишь и бредишь, — сказалъ удивленный Никострато.

— Я не сплю, господинъ мой, — возразилъ Пирръ, — да и вы не спите.

— Что же это такое? — проговорила Лидія, — Неужели онъ дѣйствительно видитъ что-то особенное. Клянусь, если бы я была здорова, я поднялась бы на дерево, чтобы посмотрѣть, какія чудеса представляются ему.

Пирръ продолжалъ говорить все то же; накопецъ, Никострато велѣлъ ему слѣзть, и Пирръ повиновался.

— Что же ты видѣлъ оттуда? — спросилъ его Никострато.

— Можетъ быть, вы меня сочтете глупцомъ или безумцемъ, — проговорилъ Пирръ, — но, такъ какъ вамъ угодно все знать, я разскажу то, что̀, казалось мнѣ, происходило передъ моими глазами. Я видѣлъ, что вы обнимаете вашу супругу и отдаетесь полному наслажденію любви; потомъ, когда я сошелъ съ дерева, мнѣ почудилось, что вы отдалились отъ госпожи Лидіи и сѣли туда, гдѣ сидите теперь.

— Что ты говоришь! — произнесъ Никострато. — Съ той минуты, какъ ты влѣзъ на дерево, ни я, ни жена моя, не двигались съ мѣста.

— Не будемъ спорить объ этомъ, — возразилъ ІІирръ. — Я видѣлъ все собственными глазами; зачѣмъ же вы хотите обманывать меня!

Никострато удивлялся все больше и больше; наконецъ, онъ сказалъ:

— Хорошо же, я самъ хочу убѣдиться, правда ли, что это дерево очарованное и всякій, поднимающійся на него, видитъ такія чудеса.

Онъ влѣзъ на дерево и, очутившись на самой его вершинѣ, увидѣлъ свою жену въ объятіяхъ Пирра. Никострато закричалъ:

— Ахъ, ты, безсовѣстная женщина, что же ты дѣлаешь? И ты, Пирръ! Я вѣдь вѣрилъ тебѣ больше, чѣмъ кому бы то ни было!

Съ этими словами, Никострато сталъ спускаться. Лидія и Пирръ снова сѣли на прежнія мѣста.

— Мы все время не двигались, — совершенно спокойно проговорили они. Однако, Никострато принялся осыпать ихъ оскорбительной бранью. На это Пирръ сказалъ:

— Мнѣ теперь ясно, что я видѣлъ съ дерева то, чего не было въ дѣйствительности, какъ вы, господинъ мой, и увѣряли меня; вы убѣдили меня, потому что и съ самими вами только-что произошло нѣчто подобное. Подумайте, господинъ мой Никострато, нѣтъ женщины честнѣе и разумнѣе вашей супруги; неужели, если бы госпожа моя Лидія была способна рѣшиться нанести вамъ такое оскорбленіе, она сдѣлала бы это на вашихъ глазахъ? Что же касается меня, то я скорѣе согласился бы на то, чтобы меня четвертовали, нежели допустилъ бы самую мысль о подобномъ недостойномъ поступкѣ въ вашемъ присутствіи. Очевидно, въ этомъ деревѣ кроются чары. Я совершенно ясно видѣлъ, что вы держите вашу супругу въ объятіяхъ и ни за что на свѣтѣ не повѣрилъ бы, что этого не было въ дѣйствительности, если бы не слышалъ отъ васъ, господинъ мой, что вамъ самимъ почудились такія вещи, о которыхъ я никогда не могъ бы осмѣлиться подумать.

Лидія представилась страшно оскорбленной.

— Проклинаю тотъ часъ, — произнесла она, вставая, — въ который ты счелъ меня безсовѣстной и безумной, вообразивъ, будто я могла совершить подобное низкое преступленіе на твоихъ глазахъ. Если бы я могла забыться до такой степени, то, повѣрь, я не стала бы выставлять тебѣ напоказъ свою вину, а скрыла бы ее такъ, что ты никогда бы не узналъ о ней.

Никострато повѣрилъ Ппрру и Лидіи; онъ убѣдился, что они не могли бы рѣшиться на такой поступокъ въ его присутствіи; переставъ упрекать ихъ, онъ сталъ разсуждать объ удивительныхъ волшебныхъ свойствахъ грушеваго дерева, съ верхушки котораго каждому представлялись странныя видѣнія. Лидія же дѣлала видъ, будто она продолжаетъ сердиться на мужа за его мнѣніе о ней, и сказала:

— Ни на меня, ни на другую женщину это дерево не навлечетъ больше подобнаго позора! Пирръ, бѣги домой, принеси топоръ, сруби грушевое дерево и тѣмъ сразу отомсти за себя и за меня. Можетъ быть, слѣдовало бы ударить топоромъ Никострато, который такъ легко вдался въ ослѣпленіе и повѣрилъ тому, чему, какъ умный человѣкъ, не долженъ бы вѣрить, даже видя это собственными глазами.

Пирро поспѣшилъ за топоромъ и, вернувшись, срубилъ грушевое дерево. Когда оно упало, Лидія обратилась къ Никострато со словами:

— Теперь врагъ моей чести упалъ, и я больше не сержусь на тебя.

Она простила своего мужа, просившаго извинить его, но сказала, чтобы онъ никогда не смѣлъ оскорблять ее подобными подозрѣніями.

Обманутый и осмѣянный мужъ вернулся въ замокъ вмѣстѣ со своей женой и ея возлюбленнымъ. Еще не разъ Лидія и Пирръ устраивали свиданія и были счастливы. Небо, избавь насъ отъ чего-либо подобнаго!

‎ Двое сіэнцевь любятъ одну и ту же женщину, которая одному изъ нихъ приходится кумой. Кумъ умираетъ, по обѣщанію является къ другу и разсказываетъ ему, какъ чувствуетъ себя на томъ свѣтѣ.

Теперь осталось разсказать новеллу только королю. Когда женщины, сожалѣвшія о неповинномъ грушевомъ деревѣ, успокоились, онъ началъ:

— Вполнѣ попятно, что каждый справедливый король первый подчиняется тѣмъ законамъ, которые онъ издаетъ для своихъ подданныхъ. Если бы король не исполнялъ своихъ постановленій, его слѣдовало бы скорѣе считать рабомъ, достойнымъ наказанія, чѣмъ властелиномъ. Боюсь, что мнѣ, вашему королю, придется навлечь на себя подобное осужденіе, такъ какъ я почти виновенъ въ томъ, о чемъ только-что говорилъ. Правда, когда вчера я выбралъ тему для сегодняшнихъ нашихъ разсказовъ, я самъ намѣревался отказаться отъ преимуществъ, даваемыхъ мнѣ властью, и, подобно остальнымъ, думалъ говорить на заданную мною же самимъ тему. Но выбранная мной исторія уже разсказана, и послѣ нея я слышалъ столько прекрасныхъ новеллъ, что теперь положительно не могу придумать ни одной подходящей, которая соотвѣтствовала бы нашей темѣ. Итакъ, мнѣ придется преступить мое же собственное постановленіе. Я согласенъ за это принести вамъ какую угодно жертву, потерпѣть какое угодно наказаніе. Однако, прежде этого я воспользуюсь даннымъ мнѣ преимуществомъ и скажу, что новелла Элизы, въ которой говорилось о кумѣ и хитрой сіэнской кумушкѣ, мнѣ такъ понравилась, милыя слушательницы, что я, оставивъ въ сторонѣ всѣ хитрыя уловки умныхъ женъ, проводившихъ своихъ глупыхъ мужей, разскажу вамъ одну тоже сіэнскую исторійку. Конечно, многое въ ней покажется вамъ невѣроятнымъ, но она, безъ сомнѣнія, позабавитъ васъ.

Итакъ, въ Сіэнѣ жили двое юношей, простолюдиновъ. Одного звали Тингоччіо Мини, другого Меуччіо ди Тура; они жили близъ воротъ Салайя и постоянно всюду бывали вмѣстѣ, такъ какъ ихъ связывала самая нѣжная дружба. Они часто ходили въ церковь, слушали тамъ проповѣди о томъ, какое наказаніе или блаженство ждетъ души людей за гробомъ, сообразно съ хорошими или дурными дѣлами, которыя эти люди совершили при жизни. Молодымъ людямъ очень хотѣлось слышать что-нибудь совершенно опредѣленное о загробномъ мірѣ, но они никакъ не могли придумать, какъ бы получить такія свѣдѣнія, и потому рѣшили, что первый, кто изъ нихъ умретъ, явится оставшемуся въ живыхъ и разскажетъ ему о жизни за могилой. Обоюдное обѣщаніе юноши подтвердили клятвой. Время шло; молодые люди продолжали попрежнему жить счастливо и дружно. Вскорѣ послѣ произнесеиія клятвы Тингоччіо сдѣлался кумомъ одного Амброджіо Анзельмини, у котораго родился сынъ отъ его жены Миты. Тингоччіо вмѣстѣ со своимъ другомъ Меуччіо часто бывалъ у своей красивой, привлекательной кумы и влюбился въ нее, несмотря на кумовство. Нравилась она также и Меуччіо, которому Тингоччіо часто хвалилъ Миту; вскорѣ и Меуччіо тоже полюбилъ красавицу. Ни одинъ изъ друзей не сознавался другому въ своемъ чувствѣ, но вслѣдствіе совершенно разныхъ побужденій. Тингоччіо считалъ, что онъ дѣлаетъ большую низость, любя свою куму, и ему не хотѣлось, чтобы кто бы то ни было, хотя бы Меуччіо, зналъ объ этомъ. Меуччіо же скрывалъ свои чувства, потому что замѣтилъ, что Мита нравится Тингоччіо. Онъ думалъ: «Если я ему сознаюсь въ своей любви, онъ начнетъ ревновать ее ко мнѣ. Какъ кумъ, онъ чаще меня видится съ Митой, и, пожалуй, подъ вліяніемъ ревности, очернитъ меня въ ея глазахъ, а тогда всѣ мои старанія пропадутъ безплодно».

Тингоччіо чаще видалъ Миту, чѣмъ Меуччіо, и потому у него было больше свободы дѣйствій; онъ имѣлъ возможность просьбами и подарками заставитъ Миту согласиться на его страстныя мольбы. Меуччіо замѣтилъ это. Ему, конечно, былъ непріятенъ успѣхъ друга; однако молодой человѣкъ утѣшался надеждой когда-нибудь добиться благосклонности молодой женщины; онъ дѣлалъ видъ, что ничего не замѣчаетъ. Тингоччіо наслаждался любовью, но вскорѣ заболѣлъ, и въ нѣсколько дней болѣзнь такъ усилилась, что онъ умеръ.

На третій день послѣ смерти, онъ, согласно своему обѣщанію, появился въ комнатѣ Меуччіо (раньше онъ не могъ придти). Меуччіо уже спалъ крѣпкимъ сномъ, когда призракъ разбудилъ его.

— Кто это? — вскрикнулъ Меуччіо.

— Я, Тингоччіо, — отвѣтилъ тотъ, — и пришелъ къ тебѣ съ того свѣта согласно данному мной обѣщанію.

Сперва Меуччіо немного испугался, однако, скоро овладѣлъ собой и произнесъ: — Добро пожаловать, мой братъ. — Потомъ онъ спросилъ, погибъ ли онъ.

— Погибаетъ, пропадаетъ лишь то, чего нельзя больше найти; разъ я стою передъ тобой, я, конечно, не пропалъ!

— Я не о томъ говорю, — возразилъ Меуччіо, — я спрашиваю тебя, не приходится ли тебѣ, вмѣстѣ съ осужденными грѣшными душами, терпѣть мученія въ адскомъ пламени?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Тингоччіо, — однако, я несу большое наказаніе за мои грѣхи и страшно страдаю!

Меуччіо задалъ ему множество вопросовъ относительно того, какое наказаніе полагается за тотъ или другой изъ грѣховъ, и Тингоччіо отвѣчалъ. Наконецъ, Меуччіо спросилъ, не можетъ ли онъ что-нибудь сдѣлать для него. Тингоччіо попросилъ друга служить мессы за упокой его души и раздавать милостыню, такъ какъ и то и другое приноситъ большую пользу душамъ умершихъ. Меуччіо охотно обѣщалъ исполнить желаніе своего друга. Когда Тингоччіо сталъ уже прощаться, Меуччіо вспомнилъ о Митѣ и, приподнявъ немного голову, спросилъ его:

— Тингоччіо, я вспомнилъ о твоей кумѣ, у которой ты при жизни бывалъ такъ часто. Какое наказаніе тебѣ опредѣлено за любовь къ ней?

— Едва очутившись на томъ свѣтѣ, — отвѣтилъ онъ, — встрѣтилъ я существо, знавшее всѣ мои грѣхи; оно меня, отвело въ мѣсто страданія, гдѣ я долженъ былъ въ страшныхъ мученіяхъ оплакивать свои прегрѣшенія. Многіе осужденные терпѣли такое же наказаніе. Вдругъ я вспомнилъ свой грѣхъ относительно кумы; я ожидалъ гораздо болѣе жестокой муки за эту вину и сталъ страшно дрожать, хотя горѣлъ въ адскомъ пламени. Одинъ изъ осужденныхъ, стоявшій рядомъ со мною, спросилъ меня: «Вѣрно ты совершилъ какой-нибудь грѣхъ болѣе тяжкій, чѣмъ прегрѣшенія всѣхъ остальныхъ, находящихся здѣсь?» — «Жду съ ужасомъ, — отвѣтилъ я, — какъ накажутъ меня за одинъ мой великій грѣхъ». — «Какой же это грѣхъ?», спросилъ меня мой товарищъ по мученію. — «Я любилъ мою куму и съ такою страстью, что умеръ отъ этого». — «Не бойся, глупецъ! — сказалъ онъ, засмѣявшись, — Здѣсь не признается кумовства!» Услыхавъ это, я снова успокоился. — Начало свѣтать, и Тингоччіо простился со своимъ другомъ, сказавъ ему: — Прощай, Меуччіо, я не могу дольше остаться у тебя!

Онъ исчезъ. Узнавъ, что на томъ свѣтѣ кумовство не берется въ разсчетъ, Меуччіо посмѣялся надъ своею глупостью, мѣшавшей ему пользоваться многими удобными обстоятельствами. Съ этихъ поръ онъ сталъ смѣлѣе. Если бы братъ Ринальдо зналъ все это, ему не нужно было бы такъ долго убѣждать логическими доводами свою куму.

Солнце клонилось къ закату; въ воздухѣ чувствовалось легкое вѣяніе зефира. Король кончилъ свою новеллу; всѣ остальные тоже разсказали по новеллѣ. Діонео всталъ, снялъ съ себя лавровый вѣнокъ и надѣлъ его на голову Лауретты, говоря: — Я васъ короную вѣнкомъ изъ листьевъ растенія, которое носитъ ваше имя. Вы будете королевой нашего общества! Примите же на себя заботу о благосостояніи и счастіи другихъ.

Сдѣлавшись королевой, Лауретта позвала дворецкаго, приказала ему поставить въ прелестной долинѣ столы и подать ужинъ немного раньше обычнаго часа, чтобы общество послѣ ужина могло спокойно и не спѣша вернуться во дворецъ. Она сдѣлала также всѣ распоряженія на слѣдующій день. Потомъ Лауретта сказала, обращаясь къ своимъ подчиненнымъ:

— Вчера Діонео приказалъ намъ говорить о томъ, какъ жены обманываютъ своихъ мужей; желая показать, что не принадлежу къ числу глупыхъ людей, которые считаютъ нужнымъ немедленно мстить, не предложу вамъ разсуждать завтра о томъ, какъ мужья обманываютъ своихъ женъ. Оставивъ все это въ сторонѣ, я приказываю, чтобы каждый разсказалъ исторію о томъ, какъ ежедневно мужчины обманываютъ женщинъ, или женщины мужчинъ, или же мужчины мужчинъ. Полагаю, что это будутъ разсказы, не менѣе интересные слышанныхъ сегодня!

Королева встала и отпустила общество, велѣвъ всѣмъ собраться къ ужину; молодые люди и молодыя женщины тоже поднялись. Нѣкоторые изъ нихъ, снявъ обувь, вошли въ прекрасную чистую воду; другіе стали бродить по мягкой зеленой травѣ среди великолѣпныхъ высокихъ деревьевъ. Діонео и Фіамметта спѣли длинную пѣснь объ Арчитѣ и Палемонѣ. Такъ, въ очень пріятныхъ развлеченіяхъ, Исправлена опечатка: пришло прошло время до ужина. Когда на столахъ появилась закуска, общество собралось на берегу маленькаго озерка. Ужинъ былъ веселый, кругомъ раздавалось пѣніе птичекъ, съ окрестныхъ холмиковъ вѣяло нѣжное дыханіе зефира.

Столы убрали, общество еще разъ обошло прелестную долину и, по знаку королевы, двинулось въ обратный путь. Солнце стояло еще высоко. Всѣ шутили, смѣялись, разговаривая о разныхъ разностяхъ. Пришли ко дворцу, когда уже сильно стемнѣло. Подкрѣпивъ себя виномъ и закуской и прогнавъ усталость, общество собралось для танцевъ у фонтана; то Тиндаро игралъ на волынкѣ, то кто-нибудь другой аккомпанировалъ танцамъ. Наконецъ, королева приказала Филоменѣ спѣть, и та повиновалась:

Вернусь ли я когда-нибудь туда,

Откуда злобный рокъ послалъ меня въ изгнанье?..

Судьба безжалостна, ей — чуждо состраданье…

Вернусь ли я, вернусь ли я туда?!.

‎Не знаю… Но въ моей измученной груди —

‎И день, и ночь кипитъ желаніе вернуться;

‎И кто-то шепчетъ мнѣ: «Иди туда, иди!..

‎Тамъ — дремлетъ прошлое и можетъ вновь проснуться!..»

‎О, другъ единственный, о, другъ мои дорогой, —

‎Ты былъ въ моей любви, какъ солнце, яркимъ свѣтомъ…

‎Услышь меня съ моей безрадостной тоской,

‎Мои сумракъ озари ласкающимъ привѣтомъ…

‎Мнѣ не́кого просить и не къ кому идти…

‎О, дай надежду мнѣ, хоть блѣдный лучъ надежды, —

‎И я сорву съ души печальныя одежды,

‎Оставлю трауръ грезъ на пройденномъ пути…

Не знаю, что́ за мысль и что́ за наслажденье

Зажгли во мнѣ огонь, не гаснущій ни днемъ,

Ни ночью темною… И нѣтъ успокоенья

Волненіямъ моимъ, моей тоскѣ — ни въ чемъ…

Всѣ чувства — съ силою своей необычайной,

Всѣ шепчутъ памяти о прошломъ… Меркнетъ умъ,

Охваченный безумія невѣдомаго тайной;

И не́куда бѣжать отъ пламени злыхъ думъ…

И не вернуть ничьей ни силою, ни властью

Покоя для души истерзанной моей…

Лишь ты, лишь ты одинъ, — кумиръ погибшихъ дней,

Нашелъ бы для меня затерянный путь къ счастью!..

‎Скажи мнѣ: сбудутся ль желанія мои,

‎Увижу ль тамъ тебя, гдѣ страстно цѣловала

‎Свидѣтелей моей развѣнчанной любви —

‎Глаза, твои глаза, въ которыхъ утопала…

‎Въ тебѣ — мой рай, мой адъ; въ тебѣ — вся жизнь моя…

‎Скажи: увидимся когда же мы съ тобою?

‎Въ отвѣтѣ — бездна мукъ, въ немъ радость бытія,

‎Не омраченнаго губительной борьбою!..

‎О, какъ хотѣла бъ я, чтобъ съ этого мгновенья

‎До дня желаннаго свиданія съ тобой

‎Все время мчалося крылатою стрѣлой;

‎А тамъ бы замерло въ волнѣ самозабвенья!..

И если сбудутся безумныя мечты,

И на груди моей въ объятіяхъ блаженныхъ

Когда-нибудь опять со мною будешь ты

Сгорать и трепетать въ лобзаньяхъ вожделѣнныхъ, —

То знай, — что я тебя не выпущу изъ рукъ,

И что не разомкну объятій я дотолѣ,

Пока не погашу своихъ послѣднихъ мукъ,

Не выпью съ устъ твоихъ твоей послѣдней воли!..

Приди, приди скорѣй изъ сказочной страны!

Въ твоихъ лобзаніяхъ — покой и упоенье…

При мысли о тебѣ въ живое пѣснопѣнье

Слагаются въ душѣ цвѣты моей весны!..

Пѣсня Филомены заставила всѣхъ рѣшить, что новая любовь овладѣла сердцемъ пѣвицы, и изъ словъ канцонетты можно было заключить, что дѣло не ограничивалось одними взглядами. Когда Филомена умолкла, королева вспомнила, что слѣдующій день — пятница, и потому она ласково сказала обществу:

— Благородныя дамы и юноши! Вы знаете, что завтра день, посвященный воспоминанію страстей Господнихъ; вспомните: мы его отпраздновали благочестивымъ образомъ, когда нашей королевой была Неифиле; тоже сдѣлали мы и относительно субботы. Желая послѣдовать благому примѣру Неифиле, я полагаю завтра и послѣзавтра воздержаться отъ веселыхъ разсказовъ и подумать о спасеніи душъ нашихъ!

Всѣмъ понравилась благочестивая рѣчь королевы, и такъ какъ прошла уже часть ночи, общество разошлось спать.

‎ Кончается седьмой день Декамерона к начинается восьмой, въ которомь, подъ управленіемъ Лауретты, разсказываютъ о разныхъ продѣлкахъ, которыя ежедневно совершаются женщиною надъ мужчиною, или мужчиною надъ женщиною, или мужчинами другъ надъ другомъ.

Надъ вершинами самыхъ высокихъ горъ уже началъ показываться свѣтъ, тѣни стали пропадать и все крутомъ становилось ясно видимымъ, когда королева и вся компанія пробудились отъ сна, совершили прогулку по росистой травкѣ и сходили въ сосѣднюю церковь, гдѣ слушали Богослуженіе. Было воскресенье. Вернувшись домой, всѣ весело и вкусно покушали, потомъ пѣли пѣсенки и танцовали, а затѣмъ, будучи отпущены королевою, пошли, кто пожелалъ, отдохнуть. Когда же солнце перешло за полдень, королевѣ было угодно распорядиться, чтобы приступили къ обычнымъ разсказамъ, расположившись для этого всею компаніею у фонтана. Первою, по повелѣнію королевы, начала повѣствованіе Неифиле.

‎ Гульфардо беретъ у Гваспаруоло деньги взаймы и уговаривается съ его женою, что за эти деньги проведетъ съ нею ночь; онъ вручаетъ ихъ ей и въ ея присутствіи говоритъ Гваспаруоло, что отдалъ ихъ женъ, а та подтвержаетъ это.

Сегодня, — начала Неифиле, — выпало на мою долю начинать разсказы; я этому очень рада. Много есть разсказовъ о разныхъ штукахъ, которыя женщины устраиваютъ мужчинамъ, а я хочу вамъ разсказать объ одной изъ нихъ, устроенной мужчиною женщинѣ. Я не имѣю въ виду порицать сдѣланное этимъ мужчиною, напротивъ, я хочу его похвалить и показать, что и мужчины тоже мастера поддѣвать тѣхъ, кто имъ вѣритъ, какъ поддѣваютъ ихъ тѣ, кому они вѣрятъ. Собственно говоря, то, о чемъ я хочу разсказать, нельзя назвать штукой, продѣлкой, а скорѣе, надо считать вещью заслуженною. Женщина должна быть цѣломудренна, должна оберегать свою честь такъ же, какъ свою жизнь, и ни въ какомъ случаѣ не допускать ея поруганія; это, къ сожалѣнію, не всегда вполнѣ удается намъ, по нашей слабости. Ту, что̀ соглашается на позоръ за денежную плату, я считаю достойною сожженія, но совершившая грѣхъ по любви, если принять въ разсчетъ громадную ея силу, не слишкомъ строгимъ судьею всегда будетъ прощена; такой случай и былъ намъ указанъ въ новеллѣ Филострато о Филиппѣ, разсказанной нѣсколько дней тому назадъ.

Въ Миланѣ нѣкогда служилъ въ солдатахъ одинъ нѣмецъ, по имени Гульфардо, человѣкъ храбрый, честный и аккуратный въ своей службѣ, что̀ рѣдко удается встрѣтить въ нѣмцахъ. Случалось ему занимать деньги въ долгъ и онъ всегда самымъ исправнымъ образомъ отдавалъ долги; объ этомъ хорошо знали купцы, къ которымъ онъ иногда обращался, и потому никогда ему не отказывали дать взаймы. Живя въ Миланѣ, онъ влюбился въ одну красивую женщину, по имени Амбруоджію, жену одного своего пріятеля, богатаго купца, котораго звали Гваспаруоло Кагастраччо. Свою любовь онъ держалъ въ строгой тайнѣ, такъ что о ней не догадывались ни мужъ, ни кто другой. Однажды онъ заговорилъ объ этомъ съ нею, и началъ просить, чтобы она удостоила его любовь своею взаимностью, утверждая при томъ, что онъ, съ своей стороны, готовъ сдѣлать все, что она отъ него потребуетъ. Дама послѣ многихъ отговорокъ пришла, наконецъ, къ тому, что она не прочь исполнить желаніе Гульфардо, но только подъ двумя условіями: во-первыхъ, чтобы объ этомъ никогда никому не было разсказано, а во-вторыхъ, такъ какъ она для разныхъ своихъ дѣлъ имѣетъ надобность въ двухъ стахъ золотыхъ дукатахъ, то, чтобы онъ далъ ихъ ей (вѣдь онъ человѣкъ богатый), и тогда она будетъ, когда ему угодно къ его услугамъ.

Гульфардо считалъ эту даму честною женщиною; тутъ же, слыша отъ нея такое безстыдное предложеніе, былъ возмущенъ ея продажностью до такой степени, что его пылкая любовь къ ней едва не обратилась въ ненависть. Онъ рѣшилъ сыграть съ нею штуку. Онъ увѣрилъ ее, что охотно согласенъ на всѣ ея условія и сдѣлаетъ все такъ, какъ она хочетъ. Онъ просилъ ее увѣдомить его, когда ему можно придти къ ней, и сказалъ, что принесетъ съ собою, что̀ она просила, и что никто объ этомъ не будетъ знать, кромѣ одного лишь его друга-пріятеля, на котораго онъ вполнѣ полагается, и который всегда его сопровождаетъ всюду, куда бы онъ ни шелъ и что̀ бы ни дѣлалъ. Дама-негодница, услыхавъ это, была очень довольна, и послала сказать ему, что ея мужъ, Гваспаруоло, долженъ черезъ нѣсколько дней отправиться по дѣламъ въ Геную, и что тогда она дастъ ему знать, пошлетъ за нимъ. Тогда Гульфардо, выбравъ подходящее время, отправился къ Гваспаруоло и сказалъ ему:

— Я задумалъ одно дѣло, на которое мнѣ надо бы достать сотни двѣ золотыхъ дукатовъ, не ссудишь-ли ты меня этими деньгами за такіе же проценты, какіе ты бралъ съ меня при прежнихъ займахъ?

Гваспаруоло отвѣтилъ, что охотно дастъ, и тотчасъ отсчиталъ ему деньги. Затѣмъ, черезъ нѣсколько дней, Гваспаруоло отправился въ Геную, какъ говорила раньше его жена. Какъ только онъ уѣхалъ, она послала къ Гульфардо и велѣла ему сказать, чтобы онъ приходилъ къ ней и приносилъ двѣсти дукатовъ.

Гульфардо взялъ съ собою своего пріятеля и пошелъ въ домъ ожидавшей его дамы. Онъ прежде всего отдалъ ей на руки эти двѣсти дукатовъ, въ присутствіи своего друга, а потомъ сказалъ ей:

— Сударыня, возьмите эти деньги и вручите ихъ вашему мужу, когда онъ вернется. Та взяла деньги, не понимая, зачѣмъ Гульфардо это сказалъ; она думала, что онъ хотѣлъ только отвести глаза своему пріятелю, чтобы тотъ не подумалъ, что она беретъ эти деньги себѣ.

— Охотно передамъ, — сказала она, — только надо ихъ пересчитать.

Она положила деньги на столъ, пересчитала, увидѣла, что тутъ двѣсти дукатовъ, осталась очень довольна, пошла спрятала ихъ, потомъ вернулась и увела Гульфардо къ себѣ въ комнату. И не только одну эту ночь, но еще много другихъ подарила ему, пока ея мужъ не вернулся изъ Генуи.

Когда Гваспаруоло воротился домой, Гульфардо пришелъ къ нему и въ присутствіи жены сказалъ:

— Гваспаруоло, тѣ деньги, т. е. двѣсти дукатовъ, которые ты мнѣ недавно далъ въ займы, у меня остались цѣлы; я отложилъ то дѣло, на которое занималъ ихъ у тебя. Поэтому, какъ только ты уѣхалъ, я ихъ тотчасъ отдалъ твоей женѣ; ты, пожалуйста, отмѣть у себя, что я ничего тебѣ не долженъ.

Гваспаруоло, обратившись къ женѣ, спросилъ ее, получала ли она деньги. Та сообразила, что деньги были отданы при свидѣтелѣ, и что отпираться невозможно. Поэтому она отвѣчала:

— Это вѣрно, онѣ у меня, только я еще не вспомнила о нихъ и не говорила тебѣ.

— Ну, спасибо тебѣ, Гульфардо, — сказалъ ему Гваспаруоло, — ступай себѣ съ Богомъ, я у себя сдѣлаю отмѣтку, что получилъ съ тебя долгъ.

Гульфардо ушелъ, а пристыженная женщина отдала своему мужу выручку за свой позоръ. Такъ хитрый любовникъ воспользовался своею жадною любовницею, не израсходовавъ ни копѣйки.

‎ Патеръ изъ Варлунго сближается съ крестьянкою и оставляетъ ей въ залогъ свою накидку; потомъ выпросивъ у ней ступку, отсылаетъ ее и проситъ вернутъ накидку, оставленную въ залогъ, крестьянка отдаетъ ее, съ присловіемъ.

Единодушно всѣ безъ исключенія кавалеры и дамы похвалили продѣлку Гульфардо съ жадною миланскою дамою. Королева, обратившись къ Памфило, предложила ему продолжать, и онъ началъ такъ:

— Прелестныя дамы! Я хочу разсказать вамъ исторію, касающуюся такихъ лицъ, которыя даютъ только при томъ условій, чтобы самимъ что-нибудь взять, т. е. другими словами, духовныхъ; они вопятъ противъ нашихъ женъ, и только тогда соглашаются отпустить имъ прегрѣшенія ихъ, когда имъ удается овладѣть одною изъ нихъ; можно подумать, что въ Авиньонѣ посадили не папу, а александрійскаго султана. А бѣдные міряне никоимъ образомъ не могутъ отплатить имъ тою же монетою; не могутъ въ отместку сдѣлать съ ихъ матерями, сестрами, подругами и дочерьми того же, что они дѣлаютъ съ нашими. Вотъ я и хочу разсказать вамъ одну исторію о деревенскомъ любовномъ приключеніи, болѣе смѣшную по своей развязкѣ, чѣмъ длинную, изъ которой вы можете извлечь то поученіе, что духовнымъ ни въ чемъ не слѣдуетъ довѣряться.

Въ деревнѣ Варлунго, находящейся неподалеку отсюда, — какъ извѣстно каждому изъ васъ, — жилъ патеръ, мужчина здоровый, видный и большой охотникъ до женщинъ. Въ писаніи онъ былъ не мастеръ, за то любилъ по праздничнымъ днямъ развлекать свою паству, собравъ ее въ тѣни развѣсистаго вяза, разными притчами и острыми словечками. А когда мужчины куда-нибудь уходили изъ дому, онъ ужъ тутъ какъ тутъ, всегда являлся къ бабамъ и приносилъ съ собою образки, крестики, святую воду, свѣчки, и при этомъ давалъ имъ свое благословеніе.

Среди другихъ крестьянокъ, которыя ему были по сердцу, одна особенно нравилась. Это была жена одного крестьянина, по имени Бентивенья дель Маццо, и звали ее Бельколоре. Она была веселая, свѣжая, плотная смуглянка, съ самымъ неугомоннымъ языкомъ, и вдобавокъ мастерски владѣла бубномъ, звонко распѣвала веселыя пѣсенки и водила хороводы, граціозно размахивая платочкомъ.

Всего этого было вполнѣ достаточно, чтобы патеръ влюбился въ нее до сумасшествія, такъ что, бывало, цѣлые дни кружился около ея хаты, чтобы только увидѣть ее. По праздникамъ, когда она приходила въ церковь, онъ съ такимъ стараніемъ выводилъ голосомъ залихватскія нотки, что, казалось, оселъ ревѣлъ; а не было ея — значительно умѣрялъ рвеніе. Однако же, онъ старался такъ вести дѣло, чтобы не только самъ Бентивенья, но и никто изъ сосѣдей ни о чемъ не догадывался. А чтобы постепенно приручить къ себѣ Бельколоре, онъ изрѣдка преподносилъ ей разные дары: то посылалъ ей пучекъ чеснока, который у него былъ лучшій во всей деревнѣ и который самъ выращивалъ въ своемъ маленькомъ огородѣ; то — корзиночку гороха или лука. При встрѣчахъ онъ плутовски подмигивалъ ей и отпускалъ разныя словечки и штучки. Но она все дичилась, старалась сдѣлать видъ, что не замѣчаетъ, вообще вела себя сдержанно, такъ что патеръ придумать не могъ, какъ къ ней приступиться.

Какъ-то въ полдень патеръ шатался взадъ впередъ по деревнѣ и повстрѣчалъ Бентивенья дель Маццо, который велъ осла, нагруженнаго всякимъ добромъ. Онъ подошелъ къ нему и спросилъ, куда тотъ отправляется.

— Да, вотъ, отче, надо побывать по разнымъ дѣламъ въ городѣ, — отвѣчалъ тотъ; — хочу отвести вотъ это все синьору Бонакорри да Джипестрето, чтобы онъ за меня похлопоталъ; а меня тянутъ къ суду самъ не знаю за что; требуютъ, чтобы я явился къ отвѣту передъ уголовнымъ судьею .

— Доброе дѣло, сынъ мой, — сказалъ ему обрадованный патеръ; — иди съ моимъ благословеніемъ, да возвращайся скорѣе! Не встрѣтишь ли, можетъ бытъ, Лапуччо или Нальдино, такъ скажи имъ, не позабудь, чтобы принесли мнѣ гужики для моихъ цѣповъ!

Бентивенья пообѣщалъ, и отправился по дорогѣ во Флоренцію, а патеръ тотчасъ порѣшилъ, что настало самое подходящее время отправиться къ Бельколоре и попытать счастья. Онъ прямо повернулъ къ ея хатѣ, смѣло вошелъ и сказалъ:

— Миръ дому сему! Кто дома?

Бельколоре, бывшая въ это время наверху, на сѣновалѣ, услыхавъ его, сказала:

— Добро пожаловать, батюшка! Что это вы ходите по такой жарѣ?

— Да вотъ, далъ Богъ, улучилъ минутку побыть съ тобою. Встрѣтилъ сейчасъ твоего мужа; онъ шелъ въ городъ.

Бельколоре слѣзла съ сѣновала, усѣлась и начала чистить конопляное сѣмя, которое ея мужъ незадолго передъ тѣмъ вымолотилъ.

— Ну, Бельколоре, — заговорилъ патеръ, — долго ли ты будешь меня морить такимъ манеромъ?

— Да что же я вамъ дѣлаю? — сказала, разсмѣявшись, Бельколоре.

— Ты-то ничего не дѣлаешь, правда, — сказалъ патеръ, — да за то и мнѣ не даешь дѣлать то, что я хочу.

— Ну, что вы, что вы! Развѣ можно духовнымъ дѣлать такія вещи?

— Да мы еще ихъ получше дѣлаемъ, чѣмъ другіе, — отвѣтилъ патеръ. — Почему бы и нѣтъ? Очень просто; мы рѣже въ работѣ, поэтому и крѣпче. Сама увидишь, коли хочешь. Дай-ка мнѣ распорядиться, — не будешь жалѣть!

— Чего тамъ, не будешь жалѣть, когда вы всѣ, вся ваша братья, извѣстные скареды. Какая отъ васъ польза?

— Успокойся, я не изъ такихъ. Чего ты хочешь, скажи? Пару туфель, гребенку , мотокъ хорошей шерсти или что иное?

— Ладно, ладно, отче! Все это у меня есть, — сказала Бельколоре. — А вотъ, коли вы хотите мнѣ сдѣлать удовольствіе, окажите мнѣ одну услугу, и тогда я готова на все, чего вы хотите.

— Скажи, что тебѣ надо, — отвѣчалъ патеръ, — я все сдѣлаю охотно.

— Мнѣ надо пойти въ субботу во Флоренцію, — сказала тогда Бельколоре, — сдать шерсть, которую я спряла, и кстати починить мой размотный станокъ. Вотъ, кабы вы мнѣ дали пять лиръ, которыя у васъ, я знаю, найдутся, такъ я выкупила бы у ростовщика мою темнокрасную юбку, да нарядный поясъ. А то теперь нельзя никуда показаться, не въ чемъ даже ходить по праздникамъ въ церковь. А я бы ужь вамъ всячески угодила!

— Клянусь тебѣ, что у меня сейчасъ нѣтъ такихъ денегъ! — сказалъ патеръ. — Но, повѣрь моему слову, на этой же недѣлѣ я съ тобою расплачусь съ удовольствіемъ.

— На посулы-то вы всѣ легки, — отвѣчала Бельколоре, — а потомъ и на попятный. Вы думаете и со мной удрать такую же штуку, какъ съ Биліуццой, которая такъ и отъѣхала ни съ чѣмъ? Она можетъ статься изъ-за этого только и пошла потомъ гулять. Нѣтъ у васъ съ собой денегъ такъ сходите за ними.

— Не заставляй меня ходить домой! — сказалъ патеръ. — Надо пользоваться минутою, пока никого нѣтъ. А то пойду, потомъ вернусь, а тутъ какъ разъ кто-нибудь придетъ и помѣшаетъ. Послѣ жди опять, когда подвернется случай.

— Ну, какъ угодно, — отвѣчала Бельколоре; — хотите, такъ пойдите и принесите; не хотите, ничего не ждите отъ меня!

Патеръ убѣдился, что она не очень-то расположена къ его услажденію, и что ему ничего не добиться безъ вознагражденія; онъ рѣшился на послѣднюю попытку, и сказалъ ей:

— Ты мнѣ, значитъ, не вѣришь, что я принесу тебѣ деньги? Такъ вотъ, чтобы успокоить тебя, я оставлю тебѣ въ закладъ мою голубую накидку.

— Эту накидку? — сказала Бельколоре, вставая на ноги. — А что она стоитъ?

— Какъ, что стоитъ? — воскликнулъ патеръ. — Да ты посмотри хорошенько; вѣдь она не двойная какая-нибудь, и даже не тройная, а четверная . Я купилъ ее всего двѣ недѣли назадъ у старьевщика Лотто за семь лиръ, и оказывается, что я еще выгадалъ по крайней мѣрѣ пять сольдовъ; меня увѣрилъ въ этомъ Бульетто; а вѣдь ты знаешь, какъ онъ тонко понимаетъ толкъ въ сукнахъ.

— Да неужели?! — воскликнула Белькороле. — Вотъ ужь ни за что бы не повѣрила… Ну, давайте мнѣ ее.

Патеръ, давно ужь бывшій на второмъ взводѣ , снялъ съ себя накидку и отдалъ ей. Она ее спрятала и потомъ сказала:

— Пойдемъ въ сарайчикъ, туда никто не явится.

И они пошли туда. Патеръ осыпалъ ее сладчайшими лобзаніями и наслаждался съ нею весьма продолжительное время. Потомъ, въ одномъ подрясникѣ, будто со свадьбы, вернулся къ себѣ. Тутъ, успокоившись, онъ призадумался. Пять лиръ, которыя онъ ей задолжалъ, были для него такой суммой, что ему и половины ея не собрать бы за цѣлый годъ отъ доброхотныхъ даяній прихожанъ. Онъ видѣлъ, что попалъ впросакъ и горько каялся, что оставилъ свою накидку въ закладъ. И сталъ онъ измышлять, какъ бы ее теперь выручить и притомъ, конечно, безплатно. Человѣкъ онъ былъ дошлый и скоро придумалъ, какъ сдѣлать.

На слѣдующій день былъ праздникъ. Онъ послалъ къ Бельколоре мальчика, сына одного сосѣда, и велѣлъ ему попросить, чтобы она одолжила свою каменную ступку: у патера, дескать, обѣдаютъ сегодня Бинчуччо даль Поджо и Нуто Бульетти, такъ онъ хочетъ готовить соусъ. Бельколоре прислала ступку. Дождавшись обѣденнаго времени, онъ выслѣдилъ, когда Бентивенья и Бельколоре сядутъ за столъ, позвалъ своего клирика и сказалъ ему:

— Возьми эту ступку, отнеси ее къ Бельколоре и скажи: — батюшка, молъ, приказали благодарить и просили, чтобъ вы прислали накидку, которую мальчикъ оставилъ вамъ въ закладъ.

Клирикъ пошелъ къ Бельколоре съ этою ступкою и засталъ ее сидѣвшею и обѣдавшею съ мужемъ. Поставивъ ступку, онъ передалъ приказаніе патера. Бельколоре хотѣла было что-то отвѣтить, но Бентивенья съ самымъ мрачнымъ видомъ перебилъ ее и сказалъ:

— Это что за новости! Ты берешь закладъ съ патера? Слѣдовало бы надавать тебѣ за это хорошихъ подзатыльниковъ. Отдай сейчасъ же накидку, чортъ тебя подери! Да смотри у меня, чтобы впередъ этого не было; что бы онъ ни попросилъ, хотя бы даже нашего осла, не смѣть ему отказывать ни въ чемъ!

Бельколоре съ ворчаньемъ поднялась съ мѣста, слазила въ сундукъ, достала накидку, отдала ее клирику и сказала ему:

— Передай отъ меня батюшкѣ: — Бельколоре, молъ, велѣла сказать, что не видать ему больше моей ступки, какъ своихъ ушей!

Клирикъ принесъ накидку и передалъ слова крестьянки. А патеръ на это отвѣтилъ:

— Если встрѣтишься, такъ скажи ей, что если она не дастъ ступки, такъ я не дамъ песта; одно на одно и выйдетъ!

Бентивенья подумалъ, что жена велѣла такъ сказать патеру съ досады за то, что онъ ее выбранилъ, и не обратилъ вниманія на ея слова.

Бельколоре сильно разсердилась на патера и не хотѣла съ нимъ знаться. Но тотъ пригрозилъ ей, что отправитъ ее прямо въ пасть къ самому сатанѣ, и такимъ манеромъ, частью страхомъ, частью поднесеніемъ новаго вина да горячихъ каштановъ, примирился съ нею, и потомъ еще много разъ они услаждались. Патеръ починилъ на свой счетъ ея бубенъ, да приладилъ къ нему погремушки, и она была совершенно довольна.

Примѣчанія

‎ Каландрино, Бруно и Буффальмакко идутъ искать на рѣчкѣ Муньоне камѣнь геліотропъ, и Каландрино думаетъ, что нашелъ его. Онъ возвращается домой съ грудою камней, жена его бранитъ, а онъ, раздраженный, бьетъ ее и разсказываетъ своимъ друзьямъ о томъ, что они знаютъ лучше его.

Дамы такъ хохотали надъ новеллою Памфило, что и теперь еще продолжаютъ хохотать; когда же онъ кончилъ свой разсказъ, королева повелѣла Элизѣ начинать новый, и та, все еще будучи не въ силахъ уняться отъ смѣха, начала такъ:

— Ужь не знаю, дорогія мои, удастся ли мнѣ такъ же насмѣшить васъ моимъ разсказомъ, какъ насмѣшилъ Памфило; впрочемъ, моя исторія тоже забавна и, надѣюсь, понравится вамъ.

Нашъ городъ, какъ извѣстно, очень богатъ по части разныхъ чудныхъ обычаевъ и странныхъ людей. Жилъ тамъ недавно одинъ живописецъ, по имени Каландрино, человѣкъ простой и весьма недальняго ума. Почти все свое время онъ проводилъ съ двумя другими живописцами, изъ которыхъ одного звали Бруно, а другого Буффальмакко. Оба они были люди веселаго нрава, умные и хитрые, дружили же съ Каландрино только ради того, чтобы иной разъ позабавиться насчетъ его простоты, устроивъ ему разныя штуки.

Жилъ еще въ это же время во Флоренціи нѣкто Мазо даль Саджо, молодой человѣкъ, чрезвычайно веселый, забавникъ и затѣйникъ, охотникъ до разныхъ продѣлокъ. Услыхалъ онъ о необычайной простотѣ Каландрино и порѣшилъ воспользоваться ею, чтобы устроить ему какую-нибудь штуку, напримѣръ, заставить его повѣрить какой-нибудь чепухѣ. Однажды онъ былъ въ церкви св. Іоанна и какъ разъ засталъ тамъ Каландрино; тотъ стоялъ и разсматривалъ живопись и скульптурныя украшенія, которыя недавно были помѣщены надъ алтаремъ этого храма. Мазо рѣшилъ воспользоваться и мѣстомъ, и благопріятнымъ временемъ для приведенія въ исполненіе своей выдумки. Вмѣстѣ съ однимъ своимъ пріятелемъ, посвященнымъ въ его планы, онъ подошелъ къ Каландрино и, какъ бы не замѣчая его, началъ разговоръ о чудныхъ свойствахъ разныхъ камней. Мазо разсуждалъ съ такимъ видомъ, словно былъ тончайшимъ знатокомъ по этой части. Каландрино сталъ прислушиваться къ ихъ разговору; черезъ нѣсколько времени онъ всталъ и, видя, что разговоръ идетъ вслухъ и громко, подошелъ къ разговаривавшимъ; этого только и надо было Мазо. Онъ продолжалъ ораторствовать, и Каландрино спросилъ его, гдѣ находятъ эти чудодѣйственные камни. Мазо отвѣчалъ, что ихъ находятъ въ Берлинцоне, въ странѣ басковъ, въ мѣстности, называемой Бенгоди; тамъ виноградныя лозы подвязываютъ къ тычинамъ сосисками, а гуся покупаютъ за деньги и даютъ Исправлена опечатка: къ въ придачу гусенка; тамъ есть цѣлая гора изъ тертаго пармезана, а на ней живутъ люди, которые только и дѣлаютъ, что изготовляютъ макароны и марципаны и жарятъ ихъ въ сокѣ изъ каплуновъ, а потомъ кидаютъ внизъ: кто сколько поймаетъ, столько и съѣдаетъ. А у подножія той горы протекаетъ ручеекъ изъ вина тончайшаго вкуса и букета, притомъ безъ примѣси хотя бы капли воды.

— Вотъ такъ благодатная земля! — воскликнулъ Каландрино. — Только скажи, пожалуйста, что же дѣлаютъ потомъ съ тѣми каплупами?

— Баски все съѣдаютъ! — отвѣчалъ Мазо.

— А ты самъ бывалъ тамъ? — спросилъ Каландрино.

— Вотъ тоже спросилъ — бывалъ ли! Тысячу разъ бывалъ! — отвѣчалъ Мазо.

— А далеко ли это отсюда, за сколько миль?

— Да столько миль, что въ цѣлую ночь не пересчитаешь! .

— Стало быть это дальше Абруццовъ? — любопытствовалъ Каландрино.

— Да, чуть-чуть подальше, — отвѣчалъ Мазо.

Простакъ Каландрино, видя, что Мазо все это говоритъ съ самымъ серьезнымъ видомъ, безъ улыбки, вѣрилъ всему, что тотъ наплелъ, какъ самой непреложной истинѣ.

— Ну, это для меня слишкомъ далеко, — сказалъ онъ. — Будь поближе, непремѣнно хоть разокъ собрался съ тобой туда, чтобы только поглядѣть, какъ дѣлаютъ эти макароны, да захватить съ собою хорошую порцію. Но вотъ что скажи ты мнѣ, милый человѣкъ: въ нашихъ мѣстахъ нигдѣ не находятъ такихъ чудесныхъ камней?

— У насъ находятъ два сорта камней, обладающихъ самою удивительною силою, — отвѣчалъ Мазо. — Одинъ сортъ — это жерновой камень изъ Сеттиньяно и Монтиши, обладающій свойствомъ, когда его ставятъ на мельницы, дѣлать муку; поэтому-то въ тѣхъ мѣстахъ и ходитъ поговорка, что отъ Бога исходятъ милости, а изъ Монтиши — жернова. Но этихъ жернововъ тамъ такое множество, что они у насъ такъ же мало цѣнятся, какъ у нихъ изумруды; а у нихъ тамъ цѣлыя горы изумрудовъ, больше чѣмъ гора Морелло, и они такъ сверкаютъ и горятъ среди ночи, что Боже упаси! И знай еще, что если кто сумѣетъ вставить такой жерновъ въ кольцо, прежде чѣмъ его выломаютъ, и увезетъ его въ Суданъ, тому стоитъ только пожелать чего-нибудь, и все тотчасъ сбудется! Есть еще другой сортъ камня, который мы, ювелиры, называемъ геліотропомъ; этотъ камень обладаетъ чудеснѣйшею силою: кто его носитъ на себѣ, тотъ становится невидимкою; его никто не видитъ, гдѣ бы онъ ни былъ.

— Вотъ это камни! — изумлялся Каландрино. — А скажи, гдѣ можно достать тотъ камень, о которомъ ты сейчасъ говорилъ?

— Въ рѣчкѣ Муньоне они часто встрѣчаются, — отвѣчалъ Мазо.

— А какой они величины, каковы цвѣтомъ? — спрашивалъ Каландрино.

— Величины разной, — отвѣчалъ Мазо, — одинъ больше, другой меньше, а цвѣтомъ — всѣ вродѣ какъ бы черные.

Каландрино все это старательно запомнилъ, а самъ, сдѣлавъ видъ, будто занятъ совсѣмъ другимъ, ушелъ отъ Мазо и тотчасъ порѣшилъ пойти искать этихъ камней. Но тутъ онъ вспомнилъ о своихъ закадычныхъ друзьяхъ, Бруно и Буффальмакко, и захотѣлъ непремѣнно подѣлиться съ ними своею новостью. Онъ пустился въ поиски за ними, чтобы захватить ихъ вмѣстѣ съ собою добывать чудесные камни, и все утро пробѣгалъ, нигдѣ ихъ не находя. Наконецъ, уже послѣ девяти часовъ вдругъ вспомнилъ, что они теперь въ Фаенцѣ работаютъ въ тамошнемъ женскомъ монастырѣ. Несмотря на страшный зной, онъ, бросивъ всѣ свои дѣла, побѣжалъ туда къ нимъ, вызвалъ ихъ и сказалъ:

— Друзья мои, коли вы захотите повѣрить мнѣ, то мы можемъ сдѣлаться богатѣйшими людьми во всей Флоренціи! Я слышалъ отъ человѣка, вполнѣ достойнаго вѣры, что въ Муньоне можно найти одинъ камень; кто его носитъ на себѣ, тотъ становится невидимымъ. Намъ слѣдуетъ безъ малѣйшаго промедленія, прежде чѣмъ кто-нибудь другой узнаетъ объ этомъ, отправиться на поиски этого камня. Мы навѣрное найдемъ его, потому что я знаю его примѣты. А какъ только найдемъ его, тутъ ужь наше дѣло ясное: намъ останется только захватить съ собою камни, подойти къ столу любого мѣнялы и захватить съ него столько дукатовъ, сколько заблагоразсудится. И никто насъ не увидитъ. Такимъ манеромъ мы скоро разбогатѣемъ безъ всякаго труда, и не надо намъ будетъ размалевывать эти стѣны и лазать по нимъ на манеръ улитки!

Бруно и Буффальмакко, слыша эти удивительныя рѣчи, едва удерживались отъ смѣха, но виду не показывали, а только переглядывались, какъ бы въ крайнемъ изумленіи. Разумѣется, они тотчасъ подхватили и одобрили мечтанія Каландрино. Буффальмакко только спросилъ, какъ называется этотъ камень. Но у Каландрино память была короткая, и, какъ на грѣхъ, названіе камня окончательно вылетѣло у него изъ головы.

— Да на кой прахъ намъ его имя, — сказалъ онъ, — намъ надо знать только его свойства. По моему, надо сейчасъ же идти на поиски, вотъ это главное!

— Погоди, — сказалъ Бруно, — каковъ онъ на видъ?

— Никакого особеннаго вида у него нѣтъ, — отвѣтилъ Каландрино, — а только всѣ они черноватые. Значитъ, намъ, просто-на-просто, надо собрать всѣ черные камни, пока не нападемъ на него. Только не будемъ терять времени, идемте же!

— Погоди ты! — уговаривалъ его Бруно, и затѣмъ, обратившись къ Буффальмакко, сказалъ: — Мнѣ кажется, что Каландрино говоритъ дѣло; только, по моему, теперь не время для этого: солнце стоитъ высоко, свѣтъ падаетъ прямо на рѣчку, камни обсохли и всѣ будутъ казаться бѣлыми, даже и тѣ, что̀ утромъ, пока солнцемъ ихъ еще не обсушило, кажутся черными. Сверхъ того, сегодня день рабочій, значитъ тамъ ходитъ много всякаго народа; увидятъ, что мы чего-то ищемъ, догадаются, сами начнутъ искать, и тогда всѣ наши труды пойдутъ прахомъ. А по моему, лучше всего пойти туда утромъ: тогда легче отличить бѣлые камни отъ черныхъ, да притомъ въ праздникъ, чтобы никто насъ не увидалъ.

Буффальмакко вполнѣ одобрилъ мнѣніе Бруно, и Каландрино тоже принужденъ былъ съ ними согласиться. Рѣшили, что всѣ отправятся на добычу въ слѣдующее воскресенье утромъ, и всѣ втроемъ будутъ искать камень. Каландрино просилъ ихъ только объ одномъ, чтобы они никому въ мірѣ ни слова не говорили: ему самому сообщили это подъ строжайшимъ секретомъ. И тутъ же кстати разсказалъ имъ все слышанное о странѣ Бенгади, при чемъ клялся и божился, что все это сущая правда.

Когда Каландрино ушелъ отъ нихъ, они тотчасъ условились между собою, какъ имъ поступить.

А Каландрино съ великимъ нетерпѣніемъ дожидался воскресенья. Наконецъ желанный день насталъ. Онъ поднялся спозаранку и позвалъ своихъ пріятелей; всѣ трое вышли изъ города черезъ ворота Санъ-Галло, спустились къ Муньоне и начали ходить по берегу взадъ и впередъ, отыскивая камень. Каландрино, жаждавшій счастливой находки, то и дѣло нагибался и то тутъ, то тамъ подбиралъ черные камни; жадно хватая ихъ, онъ немедленно пряталъ за пазуху. Тѣ оба тоже поднимали и собирали камень за камнемъ, но въ благоразумномъ количествѣ, Каландрино же скоро набилъ себѣ полнехонькую пазуху, такъ что туда больше уже ничего не помѣщалось. Тогда онъ приподнялъ широкія полы кафтана, сдѣлалъ изъ нихъ кузовъ, прихватилъ концы опояскою, и началъ туда валить камни. Но скоро и это вмѣстилище переполнилось; тогда онъ снялъ плащъ, сдѣлалъ изъ него мѣшокъ и его скоро весь набилъ биткомъ.

Буффальмакко и Бруно увидѣли, что онъ, наконецъ, нагрузился превыше всякой мѣры, и такъ какъ подошло уже время обѣда, то, по сдѣланному между нами уговору, Бруно сказалъ Буффальмакко:

— Гдѣ же у насъ Каландрино?

Буффальмакко видѣлъ, что тотъ около него, но нарочно повернулся кругомъ, взглядывалъ туда и сюда, и наконецъ, какъ бы не видя Каландрино, сказалъ:

— Я не знаю, гдѣ же онъ въ самомъ дѣлѣ? Вѣрно прошелъ впередъ.

— Чего тамъ впередъ! — возразилъ Бруно. — Онъ, должно быть, просто-на-просто ушелъ домой обѣдать, а насъ бросилъ тутъ валять дураковъ — искать черныхъ камней.

— А молодецъ онъ, коли въ самомъ дѣлѣ ушелъ! — сказалъ Буффальмакко. — Такъ намъ, дуракамъ, и надо. Онъ подтрунилъ надъ нами, а мы сдуру и развѣсили уши. Какъ же, въ самомъ дѣлѣ: не глупо ли повѣрить, что въ нашемъ Муньоне встрѣчается такая драгоцѣнная вещь? Кто этому повѣритъ, кромѣ насъ, олуховъ?

Каландрино, слыша этотъ разговоръ, разумѣется, тотчасъ догадался, что онъ нашелъ драгоцѣнный камень, и что, такъ какъ онъ при немъ, то пріятели и перестали его видѣть. Обрадованный этимъ свыше мѣры, онъ молчалъ и молча рѣшилъ уйти домой. Увидя, что онъ уходитъ, Буффальмакко сказалъ Бруно:

— Что же мы будемъ дѣлать? Пойдемъ!

— Пойдемъ, — сказалъ Бруно. — Ну, въ другой разъ Каландрино меня не проведетъ, побожиться готовъ! Если бы онъ мнѣ теперь попался, я бы ему такъ засвѣтилъ вотъ этимъ самымъ булыжникомъ, что онъ у меня цѣлый бы мѣсяцъ помнилъ!