И какъ сказалъ, такъ и сдѣлалъ: запустилъ здоровый камень прямо въ пятку злополучному невидимкѣ. Тотъ зашипѣлъ отъ боли и высоко вздернулъ ушибленную ногу, но упорно молчалъ и шелъ дальше. Буффальмакко взялъ въ руку одинъ изъ подобранныхъ камней и сказалъ Бруно:

— Хорошій камешекъ, посмотри-ка! Вотъ бы влѣпить его теперь Каландрино въ поясницу!

И съ этими словами немедленно засвѣтилъ невидимкѣ здоровый ударъ камнемъ въ названную часть тѣла. Такимъ манеромъ, съ присловьями, да прибаутками бросали они камнями въ Каландрино, якобы невидимаго для нихъ, отъ самаго Муньоне вплоть до воротъ Санъ-Галло. Здѣсь они побросали оставшіеся камни, поспѣшно подошли къ привратнику и упросили его, чтобы онъ сдѣлалъ видъ, что не видитъ Каландрино, пропустили его впередъ, и разразились неудержимымъ хохотомъ.

Каландрино, не останавливаясь нигдѣ, пришелъ къ себѣ домой. Судьба видимо благопріятствовала всей этой шутовской продѣлкѣ; во всю дорогу, за городомъ и въ городѣ, никто съ нимъ не повстрѣчался и не заговорилъ; въ этомъ, впрочемъ, не было ничего удивительнаго, такъ какъ былъ обѣденный часъ и всѣ были дома. Такимъ образомъ, онъ благополучно пришелъ домой со всѣмъ своимъ грузомъ.

Жена его, по имени Тесса, женщина красивая и умная, въ ту минуту, какъ онъ входилъ въ домъ, стояла наверху лѣстницы. Она давно уже поджидала его къ обѣду и досадовала, что онъ такъ запропастился.

— Гдѣ тебя черти носятъ? — накинулась она на мужа, какъ только завидѣла его. — Люди давно ужь отобѣдали, а ты только домой идешь!

Каландрино, до-нельзя разозленный тѣмъ, что пересталъ быть невидимкою, въ свою очередь набросился на жену:

— Ахъ, ты, подлая баба! И чего ты тутъ выпялилась? Вѣдь ты меня разорила! Ну, держись теперь, задамъ я тебѣ выволочку!

Онъ вбѣжалъ въ комнату, высыпалъ на полъ всѣ свои камни, съ бѣшенствомъ подскочилъ къ женѣ, схватилъ ее за косы, грохнулъ о-земь, принялся ломать ей руки и ноги, осыпалъ ее ударами, не оставилъ на ней ни единаго волоска не растрепаннымъ и не хотѣлъ слушать ея воплей и мольбы о пощадѣ.

Буффальмакко и Бруно долго хохотали вмѣстѣ со стражниками у городскихъ воротъ. Потомъ они пошли поодаль, вслѣдъ за Каландрино, и, подойдя къ его дому, слышали, какъ онъ дубаситъ свою жену. Тутъ они сдѣлали видъ, что сейчасъ только подошли и окликнули его. Каландрино весь въ поту, красный, какъ ракъ, выглянулъ въ окно и попросилъ ихъ войти. Тѣ, показывая видъ, что сердиты, поднялись наверхъ. Въ залѣ на полу они увидѣли цѣлую груду камней, въ одномъ углу — его жену, избитую, растерзанную, всю въ синякахъ и въ крови, плакавшую навзрыдъ, а въ другомъ — самого Каландрино, который, измаявшись колотить Тессу, присѣлъ отдохнуть.

— Что это значитъ, Каландрино? — спросили они у него, при видѣ всей этой странной обстановки. — Ты въ каменщики поступилъ, что ли? Къ чему тебѣ такая груда камня? А что же такое сталось съ госпожею Тессою? За что ты ее такъ обработалъ? Что все это обозначаетъ?

Каландрино былъ такъ измученъ громадною ношею, такъ усталъ во время расправы съ женой, такъ былъ потрясенъ утратою своего драгоцѣннаго чудодѣйственнаго камня, что рѣшительно не въ силахъ былъ собраться съ мыслями, не находилъ словъ, чтобы хоть что-нибудь отвѣтить.

Переждавъ нѣсколько времени, Буффальмакко вновь заговорилъ:

— Каландрино, если ты былъ не въ духѣ, то зачѣмъ же было обрушивать свое неудовольствіе на насъ, ни въ чемъ неповинныхъ? Повелъ ты насъ съ собою искать эти камни, ничего толкомъ не объяснивъ; привелъ, да, не говоря ни слова, и бросилъ тамъ, а мы слонялись, какъ двое дураковъ, по берегу Муньоне. Мы понимаемъ теперь, что ты хотѣлъ сыграть съ нами штуку, но только будь увѣренъ, что впредь тебѣ этого не удастся!

— Друзья мои! — отвѣтилъ, наконецъ, Каландрино, собравшись съ силами. — Все это не то и не такъ! Я, я, злополучный, я нашелъ этотъ камень! Хотите вы убѣдиться въ томъ, что я говорю сущую правду? Такъ вотъ вамъ доказательство. Когда вы окликали меня и спрашивали другъ у друга, гдѣ я, — я стоялъ отъ васъ въ какихъ-нибудь десяти шагахъ! Вы не шли ко мнѣ, не видѣли меня, и я такъ и ушелъ отъ васъ, идя все время впереди васъ.

И тутъ онъ съ большими подробностями разсказалъ имъ все, что они и сами хорошо знали раньше его, и показалъ имъ, какъ они исполосовали ему синяками всю спину и ноги.

— Мало того, — продолжалъ онъ, — когда я проходилъ черезъ городскія ворота, со всею этою кучею камней, которые вы видите, мнѣ никто ни слова не сказалъ. А вѣдь вы знаете, какъ придирчивы эти стражники, какъ они все высматриваютъ. По дорогѣ мнѣ встрѣчались знакомые и пріятели, которые ужь никогда не пропустятъ меня, чтобы не перемолвить словечка и не пригласить на выпивку, — а тутъ, хоть бы полсловечка кто-нибудь сказалъ мнѣ; всѣ шли мимо, какъ будто и не видѣли меня. Какъ только пришелъ я домой, такъ вотъ эта чертовка, чтобъ ей сквозь землю провалиться, выпялилась передо мной и тотчасъ увидала меня. Вѣдь вы сами знаете, на что баба только поглядитъ, въ томъ сейчасъ же пропадаетъ всякая сила! Вотъ и вышло, что я изъ самаго, можно сказать, счастливаго человѣка во всей Флоренціи обратился въ самаго несчастнаго. Вотъ за это-то я ее и лупилъ, пока только руки ходили, и, право, не знаю, какъ еще я удержался и не прикончилъ ея совсѣмъ. О, да будетъ проклятъ тотъ часъ, когда я впервые ее увидѣлъ и когда она вошла ко мнѣ въ домъ!

И вновь впавъ въ бѣшенство, Каландрино хотѣлъ опять на нее накинуться. Буффальмакко и Бруно, слушая его, дѣлали удивленныя лица и все время подтверждали то, что онъ разсказывалъ, а сами съ большимъ трудомъ сдерживали смѣхъ. Однако, увидѣвъ, какъ онъ въ бѣшенствѣ вскочилъ и хотѣлъ кинуться на жену, чтобы опять за нее приняться, они подскочили и удержали его. Они стали его успокоивать и убѣждать, что жена тутъ не при чемъ, что онъ самъ виноватъ, потому что, коли зналъ, что отъ женскаго взгляда утрачивается таинственная сила, то долженъ былъ ее предупредить, чтобы она въ этотъ день не показывалась. А если все такъ случилось неблагопріятно для него, то ясно, что все это устроено по соизволенію свыше. Онъ хотѣлъ скрыть отъ друзей свою находку, а по настоящему долженъ былъ ее показать имъ; вотъ за это судьба его и наказала.

Лишь съ большимъ трудомъ, послѣ многихъ и долгихъ убѣжденій удалось имъ защитить и оправдать бѣдную женщину. Уговоривъ, наконецъ, Каландрино, они ушли, оставивъ его, глубоко опечаленнаго, среди громадной груды камней, которые онъ приволокъ съ рѣчки.

Примѣчанія

‎ Фіезольскій патеръ любитъ одну вдову, но она его не любитъ; думая сблизиться съ нею, онъ сближается съ ея служанкою; братъя той дамы устраиваютъ такъ, что патера застаетъ на мѣстѣ преступленія епископъ.

Новелла Элизы была выслушана всею компаніею съ большимъ удовольствіемъ и вызывала громкій смѣхъ. Королева, по окончаніи разсказа, обратилась къ Эмиліи и повелѣла ей продолжать. Та немедленно начала такъ:

— Дорогія мои! Уже во многихъ нашихъ разсказахъ было указано, какимъ манеромъ и въ какой мѣрѣ патеры, монахи и всякая иная духовная братія заботится о спасеніи душъ нашихъ. Но объ этомъ сколько ни разсказывай, всегда еще останется, что разсказать; поэтому я и хочу повѣдать вамъ о приключеніи одного патера, который захотѣлъ во что бы то ни стало добиться расположенія одной благородной дамы, не желая знать, хочетъ она того или нѣтъ; а та, женщина очень не глупая, отплатила ему за это по заслугамъ.

Какъ извѣстно каждой изъ васъ, Фіезоле, гору котораго мы отсюда можемъ видѣть, въ прежнее время былъ весьма обширнымъ городомъ; теперь онъ пришелъ въ полный упадокъ, но все же въ немъ продолжаетъ и теперь существовать епископія, какъ и въ прежнее время. Тамъ, около собора, жила въ небольшомъ собственномъ домѣ нѣкая благородная вдова, по имени Пикарда; она была женщина не богатая, и жила въ этомъ домѣ большую часть года вмѣстѣ съ двумя своими братьями, очень милыми и воспитанными молодыми людьми.

Вдовушка часто ходила въ соборъ. Она была женщина еще молодая, красивая и любезная и потому въ нее влюбился соборный патеръ. Спустя нѣкоторое время, онъ ужь не въ силахъ былъ таить свою любовь, признался вдовѣ, и при этомъ постарался внушить ей, что она должна быть счастлива его любовью, и любить его такъ же, какъ онъ ее любитъ. А самъ патеръ былъ человѣкъ преклонныхъ лѣтъ, хотя и обладалъ юнымъ сердцемъ; сверхъ того, былъ онъ весьма пустъ, тщеславенъ и очень много о себѣ думалъ; манеры у него были слащавыя и непріятныя, притомъ же онъ еще отличался немалымъ нахальствомъ; такимъ образомъ, онъ совмѣщалъ себѣ все, что нужно, для того, чтобы не нравиться ни одной женщинѣ, а кому онъ меньше всѣхъ былъ по душѣ, такъ это именно интересной вдовушкѣ: она его просто-на-просто выносить не могла.

На его галантное признаніе въ любви, она, какъ женщина умная, сумѣла дать очень осторожный отвѣтъ:

— Ваша любовь, батюшка, — сказала она, — очень для меня лестна; я, конечно, также должна и буду васъ любить; но только въ нашу взаимную любовь никогда не должно входить ничего неприличнаго. Вы — духовное лицо, мой духовный отецъ и притомъ приближаетесь къ пожилому возрасту; и то, и другое должно вамъ внушать благонравіе и цѣломудріе. Да и я, съ своей стороны, тоже ужь не дѣвочка, которой позволительно забавляться любовью; я — вдова, а вы знаете, какъ надлежитъ вести себя вдовамъ. Поэтому, ужь извините меня, любить васъ такъ, какъ вы мнѣ предлагаете, я не буду никогда, да не желаю, чтобы и вы меня такъ любили.

На этотъ разъ патеръ такъ и отъѣхалъ отъ нея ни съ чѣмъ, но не призналъ себя сразу побѣжденнымъ; онъ вооружился всею своею безцеремонностью и еще много разъ приставалъ къ ней, писалъ письма, подсылалъ свахъ, а когда она приходила въ церковь, лично уговаривалъ ее.

Все это жестоко надоѣло вдовѣ, и она порѣшила сбыть этого ухаживателя съ рукъ, и притомъ такимъ путемъ, какого онъ заслуживалъ. Однако, она не хотѣла ничего предпринимать, не посовѣтовавшись съ братьями. Разсказавъ имъ все, что патеръ предпринялъ противъ нея, а также то, что она была намѣрена предпринять противъ него, и заручившись ихъ полнымъ одобреніемъ и согласіемъ, Пикарда черезъ нѣсколько дней пошла въ церковь. Какъ только патеръ увидѣлъ ее, тотчасъ подошелъ къ ней и по обыкновенію началъ дружескую бесѣду. Вдовушка при видѣ его приняла самый любезный и веселый видъ. Отойдя съ нею въ сторону, патеръ началъ ей опять нашептывать о своей любви; та все слушала и, наконецъ, глубоко вздохнувъ, сказала ему:

— Много разъ случалось мнѣ слышать, отецъ мой, что нѣтъ такого неприступнаго замка, который послѣ долгой осады, рано или поздно, не былъ бы взятъ; такъ оно и со мной приключилось. Вы такъ долго и настойчиво преслѣдовали меня то нѣжнымъ словомъ, то разными любезностями, такъ усердно за мною ухаживали, что заставили меня оставить мою сдержанность: я рѣшилась, если вамъ это угодно, быть вашею.

— О, какъ мнѣ васъ благодарить, дочь моя! — воскликнулъ восхищенный обожатель. — По правдѣ вамъ сказать, я очень былъ удивленъ, что вы такъ долго сопротивлялись; у меня еще ни съ одною такъ не случалось. Я всегда говорилъ, что будь женщины изъ серебра, изъ нихъ нельзя бы чеканить монету, потому что онѣ не выдержали бы молота. Но оставимъ это. Скажите, гдѣ и когда мы можемъ свидѣться?

— Когда вамъ будетъ угодно, — отвѣчала дама; — у меня нѣтъ мужа, которому я обязана давать отчетъ о томъ, какъ я провела ночь. А гдѣ — вотъ это вопросъ; я ужь и сама не придумаю — гдѣ.

— Какъ же такъ, а у васъ въ домѣ? — сказалъ патеръ.

— Другъ мой, вѣдь вы знаете сами, что со мною живутъ двое братьевъ. Они почти всегда дома, днемъ и ночью; у нихъ постоянно бываютъ гости, а домъ нашъ не великъ, такъ что ко мнѣ вамъ неудобно придти. Намъ пришлось бы оставаться въ потемкахъ, и вдобавокъ притаиться, опасаясь выдать себя малѣйшимъ шорохомъ; чуть что, они сейчасъ же услышали бы и вошли бы въ мою комнату; ихъ комната рядомъ съ моею, такъ что каждое слово, даже сказанное шопотомъ, ясно слышно черезъ стѣнку.

— Ну, одну-другую ночь можно какъ-нибудь ухитриться провести и у васъ, — сказалъ патеръ; — а тамъ ужь я позабочусь, чтобы найти болѣе удобное мѣсто.

— Какъ вамъ будетъ угодно, — сказала вдова, — Только объ одномъ молю васъ, пусть все это останется втайнѣ, чтобы никто никогда не узналъ.

— О, дочь моя, — отвѣтилъ патеръ, — въ этомъ не сомнѣвайтесь, и если можно, устройте такъ, чтобы намъ свидѣться сегодня же!

— Съ удовольствіемъ, — отвѣчала вдова, и давъ ему наставленіе, какъ къ ней пробраться, вернулась домой.

У вдовы была служанка, не молодая пребезобразная женщина. У ней былъ расплющенный носъ, кривой ротъ съ толстыми губами, большіе уродливые зубы; глаза у ней вѣчно болѣли, а цвѣтъ кожи былъ такой черный, какъ будто она жила не во Фіезоле, а въ Синигальи; сверхъ того, она была горбата и кривобока. Ее звали Чута, но во вниманіе къ ея отмѣнному безобразію это имя передѣлали въ Чутацца . Однако, несмотря на отталкивающую внѣшность, она не была лишена бойкости.

На эту-то служанку дама и разсчитывала; она позвала ее и сказала:

— Слушай, Чутацца, коли ты сдѣлаешь сегодня ночью то, о чемъ я тебя попрошу, такъ я тебѣ подарю хорошую новую рубашку.

— О, барыня, за новую рубашку я готова хоть въ огонь! — сказала Чутацца, прельщенная обѣщаннымъ подаркомъ.

— Ну, хорошо, — сказала барыня. — Дѣло вотъ въ чемъ: я хочу, чтобы ты провела сегодняшнюю ночь съ однимъ человѣкомъ; ты должна будешь хорошенечко приласкать его, но только при этомъ ни гу-гу, а то услышатъ братья, спящіе въ комнатѣ рядомъ со мною. Если согласна — получишь рубашку.

— Справлюсь хотя съ шестерыми, не то что съ однимъ! — восторженно отвѣчала бойкая дѣвица.

Наступилъ вечеръ, и патеръ явился. Оба брата дамы были въ своей комнатѣ, и, какъ было у нихъ условлено, громко разговаривали Исправлена опечатка: , . Патеръ, крадучись ощуныо въ потемкахъ, прошелъ, какъ было ему указано, въ комнату вдовы, добрался до постели, въ которой уже лежала Чутацца, получившая отъ барыни подробное наставленіе, какъ себя держать. Патеръ, воображавшій себя рядомъ съ предметомъ своихъ вождѣленій, заключилъ Чутаццу въ объятія и пламенно цѣловалъ ее, соблюдая величайшую тишину и полное безмолвіе, а та, въ свою очередь, награждала его жаркими объятіями…

Дама, покончивъ свою часть затѣи, предоставила остальную ея долю своимъ молодымъ братьямъ. Они тихонько вышли изъ комнаты и отправились на площадь. Судьба имъ, видимо, благопріятствовала. Ночь стояла душная, и епископъ, къ которому они шли, какъ разъ надумалъ въ эту минуту завернуть къ нимъ, чтобы утолить жажду стаканомъ вина. А тутъ они какъ разъ и попались ему навстрѣчу; всѣ трое тотчасъ отправились къ нимъ въ домъ. Они вошли на прохладный дворъ, приказали подать свѣчей, и епископъ съ удовольствіемъ испилъ превосходнаго вина. Когда онъ утолилъ жажду, молодые люди сказали ему:

— Владыка! Вы удостоили насъ великой милости, изволили посѣтить по нашему приглашенію наше скромное жилище. Удостойте же насъ и еще одной милости, — благоволите взглянуть на одну штучку, которую мы хотимъ вамъ показать.

Епископъ изъявилъ полное согласіе. Тогда одинъ изъ братьевъ взялъ свѣчу и пошелъ впередъ, а за нимъ епископъ и прочіе. Онъ и провелъ ихъ въ комнату, гдѣ былъ патеръ съ Чутаццою. Молодой человѣкъ, взойдя въ комнату со свѣчею, въ сопровожденіи епископа, показалъ ему на патера, обнимавшаго Чутаццу. Патеръ проснулся и, видя въ комнатѣ свѣтъ и вошедшихъ людей, съ епископомъ во главѣ, пришелъ въ Исправлена опечатка: неописаніе неописанные смущеніе и страхъ, и зарылся съ головою въ покрывало. Епископъ сурово обличилъ его и, заставивъ открыть голову, велѣлъ взглянуть, съ кѣмъ онъ почиваетъ. Патеръ увидѣлъ, какъ ловко провела его хитрая вдова, и его огорченіе отъ этого еще болѣе увеличилось.

Епископъ приказалъ ему встать и идти домой; а въ возмездіе за грѣхъ наложилъ на него тяжкую эпитемію.

Послѣ того владыка полюбопытствовалъ узнать, какъ это все произошло, какимъ образомъ патеръ очутился съ Чутаццою. Братья разсказали ему все по порядку. Епископъ много хвалилъ честную вдовицу и братьевъ ея; послѣднихъ, въ особенности, за то, что не захотѣли обагрять руки кровью духовнаго лица и сумѣли, вмѣстѣ съ тѣмъ, воздать ему по заслугамъ.

На злополучнаго патера была возложена тяжкая задача: оплакивать свое преступленіе въ теченіе сорока дней. Но онъ плакалъ не сорокъ, а цѣлыхъ сорокъ девять дней, плакалъ, терзаемый обманутою любовью и негодованіемъ. А потомъ вышло такъ, что ему никуда и носу показать нельзя было; чуть, бывало, только завидятъ его мальчишки на улицѣ, тотчасъ начинаютъ показывать на него пальцами и кричать:

— Гляди-ка! Вотъ тотъ, котораго поймали съ Чутаццой!

Все это такъ удручало патера, что онъ едва не сошелъ съ ума.

Такимъ-то путемъ умная женщина отдѣлалась отъ назойливаго патера, а Чутацца заработала новую рубаху.

Примѣчанія

‎ Трое молодыхъ повѣсъ стаскиваютъ съ маркинскаго судьи панталоны въ то время, какъ онъ засѣдаетъ въ судѣ.

Когда Эмилія окончила свою новеллу, всѣ стали хвалить вдову, а потомъ королева, обратившись къ Филострато, сказала ему, что теперь его очередь разсказывать. Онъ тотчасъ отвѣчалъ, что готовъ, и началъ такъ:

— Прелестныя дамы! Имя молодого человѣка, о которомъ упомянула Элиза въ своей новеллѣ, а именно, Мазо дель Саджо, напомнило мнѣ одну продѣлку, устроенную тѣмъ же самымъ Мазо и его товарищами. Хотя въ ней приходится прибѣгать къ нѣкоторымъ словамъ, которыя вы не привыкли слышать и почитаете неприличными, но исторія сама по себѣ до такой степени забавна, что я рѣшаюсь ее разсказать, замѣнивъ ею раньше предположенную повѣсть.

Всѣ вы вѣрно слыхали о томъ, что въ нашъ городъ часто являются правители изъ Марки . Это люди, обыкновенно, убогіе духомъ, притомъ бѣдняки и скряги, словомъ сказать, — подонки общества. Скупость и нищета побуждали ихъ приводить съ собою судей и письмоводителей, которыхъ скорѣе можно было принять за людей, получившихъ образованіе за плугомъ, или въ сапожной мастерской, чѣмъ въ школѣ правовѣдѣнія.

Вотъ и случилось, что одинъ подобный правитель привезъ съ собою, въ числѣ другихъ, нѣкоего судью, по имени Никола ди Санъ-Лепидіо, по виду Исправлена опечатка: скорѣ скорѣе похожаго на пропойцу слесаря, чѣмъ на представителя правосудія. Ему было поручено разсмотрѣніе уголовныхъ дѣлъ. Случилось, что однажды въ залу Исправлена опечатка: засѣданія, заседанія зашелъ Мазо дель Саджо, зашелъ не по дѣлу, а просто такъ, посмотрѣть, нѣтъ ли тамъ одного изъ его пріятелей, котораго онъ тогда разыскивалъ. Войдя въ залу, онъ, разумѣется, взглянулъ на судью Никола и былъ пораженъ его наружностью; онъ долго его разсматривалъ, словно какую-нибудь заморскую птицу. На судьѣ была бѣличья шапка, до-нельзя заношенная и грязная, за поясомъ — письменный приборъ; его нижняя одежда выглядывала изъ подъ плаща. Все на немъ было какъ-то не по-людски, но что особенно поразило Мазо, и чего, какъ ему казалось, онъ нигдѣ раньше и не видывалъ, такъ это панталоны почтеннаго судьи; сквозь распахнувшіяся полы одежды ясно было видно, что верхняя часть этихъ панталонъ спускалась у судьи до половины ногъ.

Разсмотрѣвъ все это, Мазо даже позабылъ о своемъ дѣлѣ: онъ бросилъ искать того, кого ему было надо, а побѣжалъ и разыскалъ двухъ другихъ пріятелей, изъ которыхъ одного звали Риби, а другого — Маттеуццо; оба были такіе же повѣсы, какъ и Мазо. Найдя ихъ, онъ сказалъ имъ:

— Друзья мои! Коли вѣрите мнѣ, пойдемте со мной въ судъ, и я покажу вамъ такое чудище, какого вы въ жизни не видывали!

И, придя съ ними туда, онъ показалъ имъ судью и его чудовищныя панталоны. Тѣ начали хохотать, какъ сумасшедшіе, потомъ подошли къ самому сѣдалищу судьи и тотчасъ разсмотрѣли, что подъ это сидѣнье очень легко подползти; сверхъ того, замѣтили они, что доска, приходившаяся у него подъ ногами, треснула, и что сквозь щели легко пройдетъ рука. Тогда Мазо сказалъ своимъ пріятелямъ: — Надо во что бы то ни стало стащить съ него штаны, и это очень легко сдѣлать!

Они уже успѣли сообразить, какъ это сдѣлать, и, уговорившись между собою, отложили дѣло до слѣдующаго дня. Утромъ они опять пришли въ залу суда, которая на этотъ разъ была полна публики. Маттеуццо, никѣмъ не замѣченный, ловко пролѣзъ подъ сидѣнье, прямо къ тому мѣсту, гдѣ были ноги судьи. Тогда Мазо подошелъ къ судьѣ съ одной стороны и началъ тянуть за фалду, а Риби подступилъ съ другой и сдѣлалъ то же самое. Обратившись къ судьѣ, Мазо сталъ говорить ему:

— Господинъ судья, о, господинъ судья! Молю васъ, прежде чѣмъ вотъ этотъ мошенникъ, стоящій у васъ съ другого боку, уйдетъ отсюда, заставьте его отдать мнѣ сапоги, которые онъ у меня укралъ; онъ теперь отпирается, а я самъ своими глазами видѣлъ, какъ онъ отдавалъ ихъ въ починку всего лишь мѣсяцъ пазадъ!

Въ то же время, съ другой стороны, на перебой съ Мазо, Риби трещалъ: — Господинъ судья, не вѣрьте ему: это извѣстный мазурикъ; онъ знаетъ, что я пришелъ жаловаться на него и требовать съ него мою сумку, которую онъ у меня утащилъ, такъ вотъ онъ и вретъ теперь о сапогахъ, а сапоги-то эти давно ужь мои; а коли мнѣ не вѣрите, я вамъ приведу въ свидѣтели мою сосѣдку Трекку, да торговку Грассу, да тряпичника, который видѣлъ, какъ онъ шелъ назадъ въ городъ!..

Мазо кричалъ на перебой съ Риби, а тотъ оралъ еще того пуще. Судья всталъ съ мѣста и намѣревался выслушать каждаго изъ нихъ внимательно. Въ эту минуту Маттеуццо быстро просунулъ руку сквозь щель нижней доски сѣдалища, схватилъ отвисшую часть его панталонъ и дернулъ книзу. Судья былъ тощій человѣкъ, и штаны съ него немедленно свалились. Онъ въ первую минуту не могъ собразить, какъ это могло случиться, и хотѣлъ запахнуться полами верхней одежды, закрыться ими и сѣсть; но Мазо и Риби крѣпко тянули за фалды съ обѣихъ сторонъ и Мазо кричалъ ему: — Это гнусно съ вашей стороны! Вы не хотите меня выслушать и намѣреваетесь уйти; но у насъ въ городѣ принято такія пустяковыя дѣла вести словесно, а не на бумагѣ!

И они все время продолжали кричать разный вздоръ и держать его за фалды, пока вся публика не увидѣла, что съ него стащили штаны. Маттеуццо продержалъ ихъ нѣсколько времени, потомъ бросилъ и потихоньку, незамѣтно, скрылся. Риби, видя, что эффектъ произведенъ, тоже оставилъ его, прокричавъ на прощанье:

— Я этого дѣла такъ не оставлю; я пойду къ самому синдику!

Мазо тоже бросилъ его фалду, сказавши: — А я еще разъ приду, и буду ходить, пока не добьюсь отъ васъ толку!

Бросивъ его, они кинулись въ разныя стороны и скрылись.

Почтенный судья стоялъ въ присутствіи всей публики безъ Исправлена опечатка: пантаклонъ панталонъ , словно сейчасъ только возсталъ отъ сна. Замѣтивъ, наконецъ непорядокъ въ своемъ костюмѣ, онъ сурово спросилъ:

— Гдѣ тѣ, что̀ принесли жалобу на счетъ сапогъ и сумки?

Но тѣхъ и слѣдъ простылъ. Тогда онъ разразился страшными проклятіями и грозилъ, что узнаетъ, есть ли во Флоренціи такой обычай чтобы съ судьи, во время судьбища, стаскивать штаны.

Когда онъ пожаловался правителю, тотъ, въ свою очередь, ужасно обидѣлся за своего судью. Но друзья сумѣли успокоить его, сказавъ, что эта продѣлка выдумана нарочно: ему хотѣли показать, что онъ долженъ былъ привезти съ собою во Флоренцію настоящихъ судей, а не олуховъ, которые только тѣмъ и хороши для него, что дешевы. Правитель понялъ, смирился и больше не возбуждалъ разговора по этому поводу.

Примѣчанія

‎ Бруно и Буффальмакко воруютъ у Каландрино свинью и учатъ его способу открытъ вора при посредствѣ лепешекъ изъ имбиря и краснаго вина; они даютъ ему двѣ лепешки, одну за другою, приготовленныя изъ собачьяго имбиря съ сабуромъ, и оказывается, что онъ самъ укралъ свинью; тогда они заставляютъ его выдать имъ награду, грозя иначе все разсказать его женѣ.

Едва окончился разсказъ Филострато, возбудившій всеобщій смѣхъ, королева тотчасъ повелѣла продолжать Филоменѣ.

— Милыя мои, — начала Филомена, — подобно Филострато, начавшему свою исторію по поводу Мазо, и я начну свою новеллу, вспомнивъ о Каландрино и его друзьяхъ, и надѣюсь, что вамъ она понравится.

Мнѣ нѣтъ надобности вамъ объяснять, кто такіе были Каландрино, Бруно и Буффальмакко, вы о нихъ уже слышали. Поэтому я прямо начну съ того, что у Каландрино невдалекѣ отъ Флоренціи была мыза, полученная въ приданое за женою; изъ этого имѣнія онъ, въ числѣ другихъ продуктовъ, каждый годъ получалъ свинью и принялъ въ обычай около Рождества отправляться на мызу вмѣстѣ съ женою; тамъ они рѣзали эту свинью и солили.

Какъ-то разъ случилось, что жена была нездорова, и Каландрино одинъ поѣхалъ рѣзать свинью. Объ этомъ провѣдали Бруно и Буффальмакко; узнавъ, что жена не поѣдетъ съ нимъ, они отправились къ сосѣду Каландрино, патеру, ихъ закадычному другу, и намѣревались пробыть у него въ гостяхъ нѣсколько дней. Утромъ въ день пріѣзда Каландрино зарѣзалъ свинью; увидѣвъ своихъ друзей съ патеромъ, онъ окликнулъ ихъ и сказалъ:

— Добро пожаловать! Пойдемте-ка, я вамъ покажу, какой я хорошій хозяинъ!

И онъ провелъ ихъ въ домъ и показалъ зарѣзанную свинью. Туша была превосходнѣйшая. Каландрино объяснилъ имъ, что собирается пустить ее въ засолъ для собственнаго продовольствія.

— Экій ты простофиля! — сказалъ ему на это Бруно. — Продай ее, а деньги прокутимъ; женѣ скажешь, что свинью украли.

— Нѣтъ, другъ мой, не таковская, не повѣритъ! Изъ дому выживетъ! Объ этомъ нечего и думать.

Какъ они его ни уговаривали, онъ такъ и не согласился. Каландрино позвалъ ихъ на ужинъ, но они знали, что ужинъ будетъ тощій, деревенскій, отказались и ушли.

— Не украсть ли намъ у него эту тушу сегодня же ночью? — предложилъ Бруно Буффальмакко.

— Какъ же это такъ? — спросилъ тотъ.

— А вотъ какъ; я это обдумалъ, лишь бы онъ не перетащилъ ея въ другое мѣсто.

— Ну, что же? — сказалъ Буффальмакко, — украдемъ! Отчего же бы и и не украсть? Потомъ кутнемъ вмѣстѣ съ батькой!

А батька, т. е. патеръ, тотчасъ изъявилъ свое полное удовольствіе.

— Тутъ надо подняться на хитрости, — сказалъ Бруно. — Ты знаешь, Буффальмакко, какъ Каландрино скупъ, и съ какимъ удовольствіемъ онъ пьетъ, когда платитъ за него другой. Пойдемъ, возьмемъ его и поведемъ въ трактиръ. Патеръ сдѣлаетъ видъ, что угощаетъ насъ всѣхъ на свои деньги и никому не позволитъ платить. Онъ непремѣнно налижется, а тамъ уже дальше все пойдетъ, какъ по маслу; вѣдь онъ одинъ-одинехонекъ во всемъ домѣ.

Какъ сказалъ Бруно, такъ и сдѣлали. Каландрино, видя, что патеръ никому не даетъ платить, пилъ безъ передышки, и хотя ему надо было не мало, чтобы какъ слѣдуетъ напиться, все же онъ былъ въ концѣ концовъ пьянъ. Изъ трактира они вышли уже ночью; онъ не захотѣлъ и ужинать, а прямо вошелъ въ домъ, забылъ запереть дверь и завалился спать.

Буффальмакко и Бруно пошли сначала поужинать къ патеру, а послѣ ужина, захвативъ нужные инструменты, чтобы открыть дверь, потихоньку подкрались къ дому. Но дверь оказалась открытой, и потому они спокойно вошли, сняли тушу, перетащили въ домъ патера, припрятали и легли спать.

Каландрино къ утру успѣлъ переспать свой хмель, проснулся, всталъ и, спустившись внизъ, увидѣлъ, что туша исчезла, а дверь стоитъ настежь. Онъ кинулся туда-сюда, спрашивалъ всѣхъ, не видали ли его свиньи, и, разумѣется, ничего не найдя, поднялъ гвалтъ: «Караулъ! украли моего борова!»

Бруно и Буффальмакко, вставши, тотчасъ пошли къ Каландрино, чтобы узнать, что онъ говоритъ о своей свиньѣ. Лишь только онъ увидѣлъ ихъ, какъ завопилъ:

— Други вы мои милые! Украли вѣдь моего борова-то!

— Умница, умница, — шепталъ Бруно, подойдя къ нему. — Хотя разъ въ жизни поступилъ, какъ слѣдуетъ умному человѣку.

— Да вѣдь я говорю, что вправду украли! — говорилъ Каландрино.

— Да, такъ и надо, — сказалъ Бруно. — Кричи громче, чтобы всѣ знали, что это правда!

— Да клянусь же тебѣ, — кричалъ Каландрино изо всѣхъ силъ, — что въ самомъ дѣлѣ украли; я говорю сущую правду!

— Ну, вотъ, такъ! Я про что же и говорю? Ори во всю глотку, чтобы всѣ слышали и повѣрили.

— Ты меня съ ума сведешь! — вскричалъ Каландрино. — Я тебѣ говорю, а ты не вѣришь. Пусть меня повѣсятъ, если не украли!

— Постой, — сказалъ Бруно, — какъ же это могло быть? Вѣдь я же самъ видѣлъ борова вчера вечеромъ! Какъ же ты хочешь меня увѣрить, что онъ украденъ?

— Украденъ, повѣрь ты мнѣ! — кричалъ Каландрино.

— Да можетъ ли это быть! — воскликнулъ Бруно.

— Чего тутъ — можетъ-ли быть, когда это сущая правда, и я не знаю теперь, какъ показаться домой? Жена не повѣритъ, да если бы и повѣрила, такъ цѣлый годъ меня будетъ пилить!

— Ну, коли это вѣрно, то жаль, братъ, очень жаль! — сказалъ Бруно.

— Но только вспомни, Каландрино, что вчера я самъ же тебя училъ сказать такъ; мнѣ, понимаешь ли ты, и думается теперь — ужь не хочешь ли ты въ самомъ дѣлѣ провести жену, да и меня за одно одурачить?

— Ахъ, Ты, Господи, — оралъ Каландрино въ полномъ отчаяніи, — ты меня хочешь довести до того, что я начну богохульствовать! Говорю тебѣ толкомъ, что тушу украли сегодня ночью!

— Ну, коли это такъ, — сказалъ Буффальмакко, — такъ надо сдѣлать, чтобы она вернулась обратно.

— Да какъ же это сдѣлать? — недоумѣвалъ Каландрино.

— Ты долженъ понимать, что не изъ Индіи же приходилъ воръ за твоею свиньею. Укралъ кто-нибудь изъ сосѣдей. Если бы всѣхъ ихъ собрать, то я знаю, какъ надо испытывать хлѣбомъ и сыромъ, по которому можно узнать, кто воръ.

— Ну, — сказалъ Бруно — тутъ, братъ, хлѣбомъ и сыромъ ни черта не сдѣлаешь съ этими молодцами, его сосѣдями! Укравшій отлично пойметъ въ чемъ дѣло и просто-на-просто не придетъ на испытаніе.

— Такъ какъ же быть? — спросилъ Буффальмакко.

— Тутъ надо попытать счастья съ имбирнымъ корнемъ да съ виномъ и пригласить ихъ всѣхъ на выпивку. Они, ничего не подозрѣвая, будутъ пить съ имбиремъ; дѣло выйдетъ лучше, чѣмъ съ хлѣбомъ и сыромъ.

— Это вѣрно, — замѣтилъ Буффальмакко. — А ты, Каландрино, какъ думаешь? Попытаемъ, что ли?

— Молю васъ объ этомъ, сдѣлайте, какъ знаете, Бога ради! — просилъ Каландрино. — Если бы я только узналъ, кто воръ, то былъ бы наполовину утѣшенъ.

— Коли такъ, — сказалъ Бруно, — я сейчасъ же отправлюсь за припасами во Флоренцію; давай мнѣ денегъ.

У Каландрино было съ собою около сорока сольдовъ, и онъ ихъ охотно вручилъ Бруно. Тотъ немедленно отправился во Флоренцію, зашелъ къ знакомому аптекарю и купилъ фунтъ имбирныхъ лепешекъ , а потомъ особо заказалъ двѣ штуки изъ собачьяго имбиря, замѣшаннаго на сабурѣ; онѣ были снаружи обсахарены, какъ и всѣ остальныя, а для отличія онъ сдѣлалъ на нихъ особыя помѣтки. Затѣмъ онъ купилъ бутылку хорошаго вина, вернулся на мызу и сказалъ Каландрино:

— Позови на завтра къ себѣ въ гости всѣхъ, кого ты подозрѣваешь въ кражѣ. Завтра праздникъ, каждый пойдетъ съ охотою. А я сегодня ночью вмѣстѣ съ Буффальмакко сдѣлаю наговоръ на лепешки, и завтра утромъ принесу ихъ къ тебѣ. Изъ дружбы къ тебѣ я самъ все устрою, самъ раздамъ лепешки и все сдѣлаю и скажу, что̀ надо.

Каландрино такъ и сдѣлалъ. На утро цѣлая компанія гостей, большею частію молодыхъ флорентинцевъ, гостившихъ въ деревнѣ, и мѣстныхъ крестьянъ, собралась около вяза, у церкви. Бруно и Буффальмакко явились туда, неся коробку съ лепешками и бутылку вина. Разставивъ всѣхъ гостей въ кругъ, Бруно держалъ къ нимъ такую рѣчь:

— Господа, слѣдуетъ разъяснить вамъ, почему васъ сюда пригласили; быть можетъ, съ кѣмъ-нибудь изъ васъ произойдетъ нѣчто, чего онъ совсѣмъ не желалъ бы, такъ пусть меня за это не винятъ! Дѣло въ томъ, что у Каландрино, здѣсь присутствующаго, вчера ночью украдена принадлежавшая ему превосходнѣйшая свиная туша, и онъ не могъ обнаружить похитителя. Но такъ какъ никто, кромѣ одного изъ насъ, не могъ учинить этой кражи, то, для разысканія вора, онъ проситъ васъ, чтобы вы одинъ за другимъ скушали по одной вотъ такой лепешечкѣ и запили этимъ виномъ. Укравшій тушу будетъ при этомъ немедленно обнаруженъ, такъ какъ онъ будетъ не въ состояніи проглотить лепешку: она покажется ему горче самаго страшнаго яда, и онъ ее выплюнетъ. Но, быть можетъ, сдѣлавшій это предпочтетъ, для избѣжанія посрамленія передъ всѣми, заранѣе покаяться въ томъ нашему уважаемому духовнику? — Если такъ, то я, конечно, не буду и приступать къ испытанію.

Но всѣ присутствовавшіе изъявили полное согласіе на искусъ. Тогда Бруно разставилъ ихъ всѣхъ, въ томъ числѣ и Каландрино, и началъ раздавать всѣмъ по лепешкѣ; когда дошла очередь до Каландрино, онъ положилъ ему на руку лепешку съ собачьимъ имбиремъ. Каландрино тотчасъ взялъ ее въ ротъ и началъ жевать; но, почувствовавъ на языкѣ вкусъ сабура, онъ ощутилъ такую невыносимую горечь, что не стерпѣлъ и выплюнулъ. Всѣ, конечно, переглядывались между собою, наблюдая, кто выплюнетъ свою лепешку. Бруно, словно ничего не замѣчая, продолжалъ раздачу лепешекъ, какъ вдругъ услышалъ позади себя:

— Эге, Каландрино, это что же значитъ?

Бруно быстро обернулся и увидалъ, что Каландрино выплюнулъ свою лепешку.

— Постойте, постойте! — поспѣшилъ онъ, какъ бы къ нему на выручку. — Можетъ быть, онъ сплюнулъ такъ, просто, случайно. Вотъ возьми другую лепешку.

И онъ подалъ ему другую, разумѣется, такую же, какъ первая. Каландрино и первую выплюнулъ, а эта вторая была ему просто невыносима. Однако, снѣдаемый стыдомъ, онъ сдѣлалъ надъ собою усиліе и пожевалъ ее нѣкоторое время. Отъ нестерпимой горечи у него даже слезы полились изъ глазъ. Наконецъ, онъ не выдержалъ и выплюнулъ вторую лепешку такъ же, какъ и первую. Буффальмакко и Бруно тѣмъ временемъ подносили вино. Всѣ присутствовавшіе, видя происшествіе съ Каландрино, въ одинъ голосъ возопили, что онъ самъ же и укралъ свинью, и многіе начали его жестоко ругать. Наконецъ, всѣ разошлись; остались съ Калапдрино только Буффальмакко и Бруно.

— Вотъ видишь, я такъ и зналъ, — говорилъ ему Буффальмакко, — что ты самъ стянулъ тушу, а насъ хотѣлъ увѣрить, будто ее украли другіе; вѣдь ты сдѣлалъ это изъ скряжничества, чтобы не угощать насъ на свои деньги виномъ.

Каландрино, который все еще не могъ отплеваться и избавиться отъ нестерпимой горечи сабура, началъ клясться и божиться, что онъ не виноватъ.

— Да ужъ лучше признавайся, много ли выручилъ за нее? — допытывался Буффальмакко. — Дукатовъ шесть взялъ?

Каландрино выходилъ изъ себя отъ досады, а Бруно говорилъ ему:

— Слушай, Каландрино, въ числѣ гостей былъ одинъ, разсказывавшій про тебя, что ты обзавелся въ здѣшнихъ мѣстахъ какою-то дѣвчонкою, содержишь ее и отдаешь ей все, что тебѣ удается утаить. Должно быть, ты къ ней и отнесъ своего боровка? Ты, однако, братъ, большой штукарь, какъ оказывается! Нѣсколько времени назадъ ты повелъ насъ искать волшебный камень на берегу Муньоне , одурачилъ, а потомъ сталъ увѣрять, что нашелъ камень; а теперь хочешь, чтобы мы еще разъ сваляли дураковъ и повѣрили, что у тебя украли свинью, которую ты самъ же унесъ, или продалъ. Мы теперь знаемъ твои штуки; ты насъ научилъ уму-разуму. Такъ или иначе мы, братъ, для тебя старались, колдовали на лепешкахъ, и ты намъ за это давай по парѣ каплуновъ: иначе, воля твоя, мы все разскажемъ твоей женѣ!

Каландрино увидѣлъ, что они ему ни на грошъ не вѣрятъ. Онъ разсудилъ, что довольно ему горя и безъ женскихъ попрековъ, и отдалъ имъ двѣ пары каплуновъ. А они посолили свиную тушу, отвезли ее во Флоренцію и оставили Каландрино съ убыткомъ и въ дуракахъ.

Примѣчанія

‎ Одинъ ученый любитъ одну вдову, которая, будучи влюблена въ другого, заставляетъ прождать его всю ночь зимою на снѣгу. За это онъ заставляетъ ее лѣтомъ, въ іюль, простоять цѣлый день нагишемъ на башнѣ, на солнечномъ припекѣ.

Дамы отъ души посмѣялись надъ бѣднымъ Каландрино и смѣялись бы еще больше, если бы не взяла ихъ жалость къ нему, когда узнали, что онъ, кромѣ свиньи, которую у него украли, долженъ былъ отдать ворамъ еще и каплуновъ. Когда онѣ вдостоль насмѣялись, королева передала очередь разсказа Пампинеѣ, которая тотчасъ же начала такъ:

— Дорогія мои! Часто случается, что ухищреніе посрамляется другимъ ухищреніемъ, и потому никогда не слѣдовало бы развлекаться причиненіемъ другому досады. Мы слышали много разсказовъ о разныхъ продѣлкахъ и смѣялись надъ ними; но ни въ одной изъ разсказанныхъ исторій не было упомянуто о мщеніи жертвы. Поэтому я и хочу вамъ разсказать о приключеніи съ одною дамою изъ нашего города, которая едва не погибла изъ-за мести, обрушившейся на ея голову вслѣдствіе одной ея продѣлки. Вамъ будетъ не безполезно послушать эту исторію, чтобы вы остерегались издѣваться надъ людьми.

Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, во Флоренціи жила одна молодая женщина, красивая, гордая, благороднаго происхожденія и хорошо обезпеченная. Эта дама, по имени Елена, была вдова и вторично не хотѣла выходить замужъ. Она влюбилась въ одного красиваго, молодого человѣка; не зная никакихъ заботъ, она свободно отдавалась этой любви; съ помощью своей преданной служанки Елена познакомилась съ предметомъ своей любви и часто принимала его у себя, проводя съ нимъ время, какъ нельзя болѣе весело и пріятно.

Въ это время вернулся во Флоренцію изъ Парижа одинъ благородный молодой человѣкъ, здѣшній уроженецъ, по имени Риньери . Онъ долго учился въ Парижѣ, и учился серьезно, стараясь углубиться въ суть и причину вещей, что и приличествуетъ благородному мужчинѣ; онъ не хотѣлъ слѣдовать примѣру многихъ другихъ, которые учатся только затѣмъ, чтобы потомъ продавать свои знанія по мелочамъ. Здѣсь, во Флоренціи, онъ жилъ, всѣми уважаемый, какъ человѣкъ знатнаго рода и глубокой учености.

Часто случается, что люди, особенно глубоко проникнувшіе въ суть вещей, съ особенною силою увлекаются и любовью; такъ именно вышло и съ этимъ Риньери. Однажды онъ пошелъ куда-то на праздникъ и тамъ встрѣтилъ Елену. Она была одѣта вся въ черномъ, какъ у насъ принято одѣваться вдовамъ, и такъ очаровала его своею красотою и любезностью, какъ ни одна другая женщина. Онъ подумалъ про себя, сколь блаженъ тотъ, кому судьба пошлетъ счастье обладать такою женщиною. Всмотрѣвшись въ нее разъ и другой и подумавъ, что ничто дорогое и великое не пріобрѣтается безъ труда и старанія, тутъ же рѣшилъ, что приложитъ всѣ усилія къ тому, чтобы понравиться этой женщинѣ и чтобы потомъ ея благоволеніе къ нему перешло въ любовь.

А молодая женщина не привыкла опускать взоры книзу, а, напротивъ, бойко пострѣливала ими во всѣ стороны и, разумѣется, всегда вовремя замѣчала, если кто засматривался на нее. Не остались ею не замѣченными и восторженные взгляды Риньери, и она весело подумала про себя: «Я, кажется, сегодня не даромъ сюда пришла; повидимому, если не ошибаюсь, мнѣ удалось поймать этого воробушка за носъ».

Елена стала искоса поглядывать на него, желая показать ему, что онъ ей тоже не противенъ. Она знала, чѣмъ больше она будетъ привлекать къ себѣ сердца, тѣмъ большую цѣну получитъ ея красота въ глазахъ того, кому она отдала свою любовь.

А молодой-философъ отложилъ философію въ сторону и всей душою обратился къ ней. Вообразивъ, что понравился ей, онъ разузналъ, гдѣ она живетъ, и началъ похаживать мимо ея дома, выдумывая для того разные благовидные предлоги. Вдовушка поздравляла себя съ побѣдою, дѣлала видъ, что ей пріятно его появленіе передъ ея домомъ. Ученый между тѣмъ ухитрился войти въ сношенія съ ея служанкою, признался ей въ свой любви и просилъ ее, чтобы она расположила свою госпожу въ его пользу. Служанка надавала ему всякихъ обѣщаній, а потомъ обо всемъ разсказала своей госпожѣ, которая выслушала ее, хохоча до упаду, и сказала:

— Экій глупый человѣкъ! Онъ совсѣмъ потерялъ голову, побывавъ въ Парижѣ! Ну, что жъ, надо ему дать то, чего онъ ищетъ. Когда онъ опять съ тобою заговоритъ, скажи ему, что я его люблю еще больше, чѣмъ онъ меня, но что мнѣ надо беречь мою честь, чтобы я могла являться передъ другими женщинами съ открытымъ челомъ; если онъ въ самомъ дѣлѣ такой мудрецъ, какъ считаетъ себя, то черезъ это я стану для него, еще дороже.

О, бѣдняжка, она еще не знала, каково имѣть дѣло съ господами учеными!

Служанка, найдя его, передала ему, что приказала барыня. Счастливый ученый обрушился на вдову съ самыми горячими просьбами, письмами, подарками; все это принимали, но отвѣтъ давали самаго неопредѣленнаго свойства. Такъ тянулось довольно долго; въ концѣ концовъ вдова все это разсказала своему любовнику, а тотъ надулся на нее и поссорился въ порывѣ ревности. Она захотѣла ему доказать, что онъ напрасно волнуется н подозрѣваетъ ее. Въ это время философъ чрезвычайно настойчиво приставалъ къ ней. Опа и послала къ нему свою служанку передать, что она хотѣла хорошенько убѣдиться въ его любви; отвѣчать же на нее до сихъ поръ не могла улучить время, и теперь тоже все еще не можетъ, но что на Рождествѣ, которое приближалось, надѣется увидѣться съ нимъ. Поэтому она проситъ его придти къ ней на дворъ вечеромъ, на второй день праздника; тогда она постарается выйти къ нему.

Молодой ученый былъ наверху блаженства. Въ назначенное время онъ появился на дворѣ дома вдовы, былъ тамъ запертъ служанкою, и принялся ожидать свою даму. А та въ этотъ вечеръ какъ разъ позвала своего любовника, весело поужинала съ нимъ и разсказала ему, что она задумала продѣлать въ эту ночь.

— Ты самъ убѣдишься во-очію, — прибавила она, — какую любовь я питаю къ тому, къ кому ты меня такъ глупо приревновалъ.

Любовникъ выслушалъ эти слова съ большимъ удовольствіемъ; ему хотѣлось только видѣть на дѣлѣ то, въ чемъ дама увѣряла его на словахъ. Въ тотъ день шелъ сильный снѣгъ, такъ что все было имъ покрыто. Не долго побывъ на дворѣ, Риньери уже ощутилъ порядочный ознобъ, но вооружился терпѣніемъ и ждалъ.

— Пойдемъ въ комнату, — предложила вдова своему возлюбленному, — поглядимъ изъ окошка, что подѣлываетъ предметъ твоей ревности, и послушаемъ, что онъ скажетъ служанкѣ; я послала ободрить его немножко.

Они подошли къ окну и могли видѣть, не будучи сами видимы. Они слышали, какъ служанка, утѣшая его, говорила ему.

— Риньери, барыня ужасно тревожится и печалится. Къ ней пришелъ сегодня одинъ изъ ея братьевъ, сидѣлъ, сидѣлъ, разговаривалъ о томъ, да о другомъ, затѣмъ остался ужинать, и послѣ ужина все еще сидитъ. Теперь, впрочемъ, я думаю, онъ скоро уйдетъ. Ей никакъ нельзя было выдти къ тебѣ, но подожди еще, навѣрное она скоро выйдетъ; она проситъ тебя подождать и не сердиться.

— Скажи барынѣ, — отвѣтилъ всему этому повѣрившій ученый, — чтобы она обо мнѣ не безпокоилась, пока ей не окажется возможнымъ выдти ко мнѣ; пусть только, если можно, придетъ поскорѣе.

Служанка ушла и завалилась спать. А вдова сказала своему возлюбленному:

— Ну, что ты скажешь? Неужели же ты не понимаешь, что еслибъ я его въ самомъ дѣлѣ любила, какъ ты опасаешься, то допустила бы мерзнуть на дворѣ?

Любовникъ былъ совершенно успокоенъ и доволенъ. Они легли и среди вкушаемыхъ наслажденій то-и-дѣло принимались трунить надъ злополучнымъ студіозусомъ. А тотъ ужь давно подпрыгивалъ, расхаживая по двору, чтобы хоть немного согрѣться; ему негдѣ было ни присѣсть отдохнуть, ни согрѣться, и онъ отъ души проклиналъ любезнаго братца вдовы, такъ долго у ней засидѣвшагося. Каждую минуту ученый ждалъ, что ему отопрутъ — и все напрасно.

А вдовушка пробаловалась съ своимъ возлюбленнымъ до половины ночи и вдругъ, вспомнивъ о студентѣ, сказала ему:

— Ну, что-то подѣлываетъ нашъ философъ? Какъ ты полагаешь, что въ немъ крѣпче — здравый смыслъ или любовь? Неужели и тотъ морозъ, что я заставила его перетерпѣть, не могъ выбить изъ тебя твоей ревности?

— Сердце мое, — отвѣчалъ ей любовникъ, — я знаю, что какъ ты для меня все мое благо, мой покой, мое наслажденіе и вся моя надежда, такъ и я для тебя то же!

— Коли такъ, — сказала вдовушка, — цѣлуй меня тысячу разъ, чтобы доказать мнѣ, что говоришь правду!

Любовникъ, крѣпко обнявъ ее, цѣловалъ ее не тысячу, а сто тысячъ разъ. Когда они помирились, вдова опять сказала ему:

— Давай, встанемъ и поглядимъ еще разъ, не потухъ ли на морозѣ тотъ огонь любви, о которомъ мой новый любовникъ писалъ мнѣ въ своихъ посланіяхъ?

Они встали, подошли къ окошку и начали смотрѣть. Бѣдный ученый выдѣлывалъ на дворѣ удивительныя тѣлодвиженія; у него зубъ на зубъ не попадалъ отъ мороза, который въ эту ночь былъ не шуточный.

— Ну, что̀ скажешь, сладость моя? — спрашивала вдовушка. — Видишь теперь, какъ я умѣю заставлять кавалеровъ выплясывалъ безъ музыки?

— Вижу, сокровище мое, — отвѣчалъ любовникъ.

— Теперь вотъ что сдѣлаемъ, — продолжала дама, — спустимся къ двери: ты стой тихонько, а я заговорю съ нимъ; послушаемъ, что онъ скажетъ; можетъ быть, его разговоры позабавятъ насъ не меньше его вида. Они тихонько вышли изъ комнаты, спустились къ выходной двери; стоя около нея, но не отворяя ея, дама тихонько окликнула его. Тотъ подумалъ, что его, наконецъ, впустятъ, и ужасно обрадовался.

— Я здѣсь, сударыня, — сказалъ онъ, подходя къ двери. — Отворите Бога ради, я умираю отъ холода.

— Вотъ какъ! — сказала дама. — Я не думала, что ты такой зябкій; да вѣдь, кажется, не очень холодно, снѣгу выпало немного. Въ Парижѣ, я думаю, гораздо холоднѣе. Къ сожалѣнію, я все еще не могу тебя впустить: братъ мой все еще не ушелъ. Но онъ скоро уйдетъ, и я тотчасъ отопру тебѣ. Я едва урвалась отъ него, чтобы только выдти и сказать тебѣ нѣсколько словъ въ утѣшеніе.

— Молю васъ, сударыня, отоприте дверь! — просилъ ее ученый. — Пустите меня хоть куда-нибудь укрыться: снѣгъ валитъ все время; когда можно будетъ, я приду къ вамъ!

— Дорогой мой, — отвѣчала дама, — никакъ не могу отворить тебѣ: эта дверь страшно скрипитъ. Братъ тотчасъ услышитъ, если я тебѣ отворю. Погоди, я пойду и скажу ему, что пора уходить, потомъ отворю тебѣ.

— Идите же поскорѣе, — сказалъ онъ, — да велите развести огонь, чтобы я могъ обогрѣться, когда войду; я до такой степени прозябъ, что себя не помню.

— Не можетъ быть! — отвѣчала дама. — А сколько разъ ты писалъ мнѣ, что весь горишь и пламенѣешь отъ любви ко мнѣ. Ну, да я знаю, что ты шутишь. Я ухожу. Жди и потерпи еще немножко.

Любовникъ все это слышалъ и былъ чрезвычайно доволенъ. Они вновь вернулись на кровать и даже мало спали въ ту ночь, — все вспоминали объ ученомъ и издѣвались надъ нимъ.

Бѣдный Риньери тѣмъ временемъ такъ прозябъ, что стучалъ зубами, какъ аистъ. Онъ начиналъ догадываться, что надъ нимъ издѣваются, и нѣсколько разъ пытался отпереть дверь, искалъ другого выхода, но ни то, ни другое не удавалось. Онъ ходилъ по двору, какъ левъ въ клѣткѣ, проклиналъ погоду, злую выходку дамы, безконечно тянувшуюся ночь и свою недогадливость. Онъ чувствовалъ, какъ его горячая любовь къ этой женщинѣ начинаетъ превращаться въ страшную ненависть, обдумывалъ всевозможные способы мщенія и мечталъ о немъ такъ же, какъ раньше мечталъ о томъ, чтобы обладать ею.

Длинная и мучительная ночь кончалась, приближался день, начинало свѣтать. Служанка, по приказанію барыни, спустилась внизъ, отворила входную дверь и, принявъ видъ соболѣзнованія, сказала Риньери:

— Этакая вышла неудача тебѣ нынче! Всю ночь тебя тутъ проморили на морозѣ. Ну, да ничего. Иди себѣ домой. Что сегодня не вышло, въ другой разъ удастся. Барыня и сама не рада, да не ея вина!

Возмущенный до глубины души, ученый, какъ человѣкъ мудрый, понималъ, что угрозы служатъ только оружіемъ въ рукахъ того, кому грозятъ, смолчалъ, сдержалъ внутри себя все, что хотѣло бы вырваться наружу, и тихимъ голосомъ, безъ всякаго гнѣва, сказалъ:

— Правда, я сегодня провелъ самую скверную ночь въ моей жизни, но полагаю, что барыня твоя въ этомъ не виновата; она сама, жалѣя меня, спускалась внизъ только затѣмъ, чтобы сказать мнѣ нѣсколько словъ въ утѣшеніе. Ты правду говоришь: что не могло сбыться въ эту ночь, сбудется въ другой разъ. Кланяйся ей отъ меня и прощай!

Онъ едва дотащился домой, усталый, изморенный безсонной ночыо; бросившись на кровать, онъ тотчасъ уснулъ. Проснувшись, онъ почувствовалъ, что у него отнялись руки и ноги. Онъ призвалъ врача, разсказалъ ему, какъ онъ чуть не замерзъ, и сталъ лечиться. Врачи употребляли всѣ усилія, чтобы вылечить его и вернуть его жиламъ растяжимость. Но онъ Исправлена опечатка: поправился, поправился только благодаря своей молодости, да и то не раньше наступленія теплой погоды. Выздоровѣвъ и вполнѣ оправившись, онъ скрылъ въ своемъ сердцѣ ненависть и жажду мщенія, дѣлая видъ, что влюбленъ въ прелестную вдову попрежнему.

По прошествіи нѣкотораго времени судьба улыбнулась юному ученому и предоставила ему случай удовлетворить обуревавшую его жажду мести. Молодой человѣкъ, влюбленный во вдову, не взирая на всю любовь, какую вдова къ нему питала, влюбился въ другую, началъ понемногу отставать отъ Елены, и наконецъ покинулъ ее въ жертву горькихъ слезъ и терзаній. Преданная ей служанка, не умѣя разогнать тоски, охватившей ея госпожу послѣ этой измѣны, увидя однажды Риньери, шедшаго мимо дома, забрала себѣ въ голову глупую мысль, что можно вернуть любовь прежняго любовника къ ея госпожѣ посредствомъ чаръ и колдовства; по ея мнѣнію, молодой ученый долженъ былъ владѣть большими свѣдѣніями по этой части. Она поспѣшила сообщить свою догадку госпожѣ. Та сама была не изъ очень умныхъ. Она не въ силахъ была даже разсудить, что если бы Риньери умѣлъ колдовать, то воспользовался бы этимъ прежде всего для себя самого. Она же ухватилась за идею своей служанки и тотчасъ поручила ей спросить у него, возьмется ли онъ за это, и велѣла передать ему, что если онъ сдѣлаетъ это, то она на все готова, чего только онъ захочетъ. Служанка исполнила его порученіе, передала все Риньери, а тотъ, страшпо обрадованный, подумалъ про себя:

— Слава Богу, наконецъ-то я имѣю случай отмстить этой злодѣйкѣ за ту подлость, которую она мнѣ сдѣлала въ награду за мою любовь.

И онъ сказалъ служанкѣ: — Передай своей госпожѣ, чтобы она не сомнѣвалась въ успѣхѣ. Если бы даже ея любовникъ уѣхалъ въ Индію, то и тогда я сумѣлъ бы вернуть его и заставилъ молить ее о прощеніи. А все, что̀ для этого необходимо, я сдѣлаю, когда и гдѣ ей будетъ угодно; такъ ей и скажи, и пусть она будетъ вполнѣ спокойна.

Служанка передала его слова, и было условлено, что они встрѣтятся въ церкви Санта Лючія дель Прато. Риньери и дама сошлись тамъ и бесѣдовали наединѣ. Ей и въ голову не пришло поразмыслить о томъ, что она чуть-чуть не уморила его; она совершенно откровенно все ему разсказала и просила спасти ее.

— Сударыня, — сказалъ ей молодой ученый, — я въ числѣ другихъ наукъ изучалъ въ Парижѣ некромантію и хорошо владѣю этимъ искусствомъ. Надо вамъ сказать, что это искусство богопротивное, и потому я клялся никогда не прибѣгать къ нему ни ради себя, ни ради другихъ. Но любовь, которую я питаю къ вамъ, не знаетъ предѣловъ, и изъ-за нея я готовъ, если бы вы того пожелали, идти въ пасть къ самому сатанѣ. Только я долженъ васъ предупредить, что некромантія — страшная вещь; вы и понятія, быть можетъ, не имѣете о томъ, съ какими ужасами она сопряжена, въ особенности, когда дѣло идетъ о томъ, чтобы возвратить себѣ утраченную любовь. Тутъ должно принимать участіе въ заклинаніяхъ непремѣнно само заинтересованное лицо. Для этого надо обладать величайшимъ мужествомъ: дѣло происходитъ ночью, въ уединенномъ мѣстѣ, безъ постороннихъ свидѣтелей. Я не знаю, рѣшитесь ли вы на все это!

Дама, безнадежно влюбленная и потому неспособная разсуждать здраво, отвѣчала ему:

— Любовь моя такъ терзаетъ меня, что я не могу представить себѣ, чего бы я только ни сдѣлала, на что̀ бы ни рѣшилась, чтобы вернуть того, кто покинулъ меня! Скажи же мнѣ, въ чемъ именно я должна особенно проявить свое мужество?

— Сударыня, — отвѣчалъ ей мстительный ученый, — я долженъ буду отлить изъ олова изображеніе того человѣка, любовь котораго вы желаете вернуть; когда я вамъ передамъ его, вы должны въ первый день новолунія, ночью, раздѣвшись до-нага, семь разъ окунуться въ проточную воду, держа это изображеніе въ рукахъ. Потомъ, оставаясь нагою, вы должны влѣзть на дерево или на какое-нибудь нежилое строеніе. Здѣсь, оборотившись къ сѣверу и держа изображеніе въ рукѣ вы семь разъ произнесете особый заговоръ, который я вамъ напишу. Когда вы его кончите, къ вамъ подойдутъ двѣ молодыя прелестнѣйшія дѣвушки; онѣ поздороваются съ вами и съ самымъ дружескимъ видомъ спросятъ васъ, что вамъ угодно. Вы должны имъ подробно объяснить всѣ ваши желанія; при этомъ остерегайтесь, чтобы не ошибиться, не сказать имъ другого имени. Когда вы скажете, что́ нужно, онѣ уйдутъ, а вы сойдете внизъ, одѣнетесь и вернетесь домой. Не далѣе, какъ въ слѣдующую же ночь вашъ возлюбленный явится къ вамъ и со слезами будетъ умолять васъ, чтобы вы сжалились надъ нимъ и простили его. И знайте, что съ этого часа онъ никогда не покинетъ васъ.

Дама все это выслушала съ глубочайшею вѣрою. Ей казалось, что ея любовникъ вновь держитъ ее въ своихъ объятіяхъ. Она даже развеселилась и сказала:

— Увѣряю тебя, что все это я сдѣлаю, какъ слѣдуетъ: у меня на все хватитъ мужества. Близъ Валь д’Арно у меня есть помѣстье, расположенное неподалеку отъ рѣки, а теперь какъ разъ іюль мѣсяцъ и выкупаться будетъ очень пріятно. И еще припоминаю, что невдалекѣ отъ рѣки стоитъ пустая башенка; на нее изрѣдка только всходятъ пастухи, чтобы сверху осмотрѣть, куда разбрелся ихъ скотъ. Мѣсто тамъ совершенно уединенное. На этой башнѣ всего удобнѣе исполнить то, что ты сказалъ.

Риньери хорошо зналъ помѣстье вдовы и башню, и поспѣшилъ вполнѣ одобрить ея намѣренія.

— Сударыня, — сказалъ онъ, я никогда не бывалъ въ тѣхъ мѣстахъ, и не знаю ни вашего помѣстья, ни той башни; но, конечно, если все тамъ такъ, какъ вы говорите, то лучшаго мѣста и не придумать. Итакъ, когда придетъ время, я пришлю вамъ изображеніе и заговоръ. Только прошу васъ, когда ваше желаніе исполнится и вы убѣдитесь, что я оказалъ вамъ дѣйствительную услугу, вспомните и обо мнѣ и исполните ваше обѣщаніе.

Дама подтвердила свое обѣщаніе, простилась съ нимъ и ушла.

А философъ совершенно довольный тѣмъ, что его наставленіе принято, сдѣлалъ обѣщанное оловянное изображеніе и написалъ придуманный имъ заговоръ. Въ условленное время онъ отослалъ то и другое вдовѣ и велѣлъ ей передать, чтобы она, не откладывая, въ слѣдующую же ночь совершила то, о чемъ онъ ей сказалъ. А самъ тайкомъ, въ сопровожденіи своего слуги, отправился въ домъ одного своего пріятеля, который жилъ по близости отъ той башни, гдѣ дама должна была колдовать. Вдова, въ свою очередь, тоже, захвативъ съ собою служанку, пустилась въ путь, въ свое помѣстье.

При наступленіи ночи, Елена сдѣлала видъ, что идетъ спать и отослала отъ себя служанку, а когда всѣ уснули, тихонько вышла изъ дома и отправилась къ башнѣ на берегъ Арно. Осмотрѣвшись кругомъ, и видя, что никого нѣтъ, она раздѣлась, сложила одежду подъ кустомъ, семь разъ окунулась въ рѣкѣ, держа въ рукѣ изображеніе, а потомъ, какъ была, нагая, направилась къ башнѣ.

Риньери при наступленіи ночи тоже спрятался близъ башни между деревьями, и все это видѣлъ. Она прошла совсѣмъ близко отъ него, вся обнаженная; онъ видѣлъ, какъ сверкало ея тѣло, побѣждая своею бѣлизною окружавшую тьму ночи; онъ видѣлъ ея грудь и прочія прелести; онъ думалъ о томъ, что должно будетъ претерпѣть это красивое тѣло, и ему стало жаль ее. Съ другой стороны, его томило плотское возбужденіе . Ему хотѣлось броситься на нее изъ засады и овладѣть ею, и онъ едва могъ бороться съ искушеніемъ. Но, вскорѣ овладѣвъ собою, онъ вспомнилъ о перенесенномъ оскорбленіи, подавилъ и состраданіе, и вожделѣніе, утвердился вновь въ своемъ рѣшеніи и далъ ей спокойно пройти мимо.

Она поднялась на башню, обратилась къ сѣверу и начала произносить слова заклинанія, даннаго ей Риньери. Послѣдній, выждавъ нѣкоторое время, подкрался къ башнѣ и убралъ лѣстницу, которая вела на вершину башни, гдѣ была дама; затѣмъ, онъ началъ спокойно ждать, что̀ она будетъ дѣлать и говорить.

Дама произнесла семь разъ заклинаніе и стала ждать появленія молодыхъ дѣвушекъ. Но ожиданіе затянулось очень долго; она начинала ощущать весьма непріятную свѣжесть воздуха. Наконецъ, стала заниматься и зоря. Съ досадою и горестью начала Елена догадываться, что ученый обманулъ ее, и думала про себя:

«Мнѣ кажется, что этотъ Риньери захотѣлъ доставить мнѣ такую же ночь, какъ я ему въ тотъ разъ. Ну, если такъ, то онъ худо распорядился со своимъ мщеніемъ; нынѣшняя ночь не составитъ и третьей части той ночи, какая выпала на его долю, не говоря уже о томъ, что и морозъ тогда былъ не теперешнему чета».

Опасаясь, чтобы день не засталъ ея въ этомъ мѣстѣ въ такомъ видѣ, она хотѣла сойти съ башни, но тутъ увидѣла, что лѣстница исчезла. У нея вдругъ ноги подкосились отъ ужаса, и она свалилась на помостъ башни. Когда силы вернулись къ ней, она принялась стонать. Елена отлично понимала, что все это нарочно подстроено философомъ, и горько упрекала себя, что такъ глупо довѣрилась человѣку, которому нанесла страшную обиду и котораго должна быть считать своимъ лютымъ врагомъ. Такъ прошло много времени. Она вновь начала высматривать, какъ бы спуститься внизъ, и не находя никакого способа, опять зарыдала, осаждаемая самыми черными мыслями.

«О, несчастная, — думала она про себя, — что скажутъ теперь твои братья, родственники, знакомые, наконецъ, вся Флоренція, когда узнаютъ, что ты стояла тутъ ночью голая! Всѣ считали тебя честною женщиною, а теперь всѣ увидятъ, что честь твоя была фальшива. А если захочешь оправдываться, то что̀ можешь ты подѣлать противъ этого проклятаго философа, который узналъ всѣ твои дѣла, и не дастъ тебѣ солгать. Горе тебѣ, злополучной! Ты сразу потеряла и возлюбленнаго, котораго не умѣла удержать своею любовью, и честь!»

Ею овладѣло такое горе, что она готова была броситься съ башни на землю. Между тѣмъ взошло солнце. Елена, прислонившись къ стѣнѣ башни, начала высматривать, не покажется ли гдѣ-нибудь мальчикъ-пастухъ, котораго она могла бы послать за своею служанкою.

Риньери, спавшій подъ кустомъ, невдалекѣ отъ башни, проснулся и увидѣлъ ее, а она его.

— Съ добрымъ утромъ, сударыня! — крикнулъ онъ ей. — А что же наши молодыя дѣвицы, развѣ все еще не приходили?

Дама, увидѣвъ его, начала рыдать громче прежняго и просила подойти къ башнѣ, чтобы она могла переговорить съ нимъ. Тотъ охотно оказалъ ей эту любезность. Дама легла ничкомъ на помостъ башни, такъ что между зубцовъ выставилась только голова.

— Риньери, — заговорила она съ рыданіями, — я знаю, что доставила тебѣ очень непріятную ночь; но вѣдь ты уже отомстилъ за себя: хотя у насъ теперь іюль, я все же думала, что замерзну въ эту ночь, стоя нагая. Притомъ я такъ плакала, терзаемая мыслью о твоемъ обманѣ и о моей довѣрчивости къ твоимъ словамъ, что дивлюсь, какъ у меня не вытекли глаза вмѣстѣ со слезами. Поэтому молю тебя, не ради любви ко мнѣ, — вѣдь ты не можешь меня любить, — но ради твоего самолюбія, такъ какъ ты человѣкъ благородный: удовольствуйся тѣмъ, что сдѣлано тобою изъ мести за твою обиду: передай мнѣ мою одежду, дозволь мнѣ спуститься отсюда и не отнимай отъ меня того, что ты не въ состояніи будешь потомъ возвратить, — моей чести. Я не отдала тебѣ тогда той ночи; но теперь, коли ты захочешь, я могу тебѣ дать много ночей за ту одну. Удовольствуйся же тѣмъ, что̀ сдѣлано тобою, и тѣмъ, что въ твоей власти отомстить мнѣ, какъ тебѣ вздумается. Не злоупотребляй своею силою противъ женщины; какая слава орлу побѣдить голубку! Заклинаю тебя именемъ Божіимъ и твоею честыо, сжалься надо мною!

Молодой ученый, въ гордой душѣ котораго воскресло полученное оскорбленіе, видя эти слезы и отчаяніе, колебался между радостью и тоскою. Радость причиняла ему чувство удовлетвореннаго мщенія, а тоску — состраданіе къ горю злополучной женщины. Но состраданіе было не въ силахъ подавить жажду мести, и онъ отвѣчалъ на ея мольбы:

— Елена, если бы мои мольбы (которыя я, правда, не приправлялъ слезами и льстивыми рѣчами, какъ ты теперь свои) въ ту ночь, когда я умиралъ у тебя на дворѣ отъ холода, могли разжалобить тебя и внушить тебѣ мысль укрыть меня какъ-нибудь отъ мороза, то мнѣ было бы очень легко внять теперь и твоимъ просьбамъ. Но если тебѣ дорога твоя честь теперь также или еще болѣе, чѣмъ тогда, и тебѣ кажется тяжкимъ стоять здѣсь голою, то обрати твои мольбы къ тому, въ чьихъ объятіяхъ тебѣ не позорно казалось покоиться обнаженною въ ту памятную ночь и слушать, какъ я, щелкая зубами, метался по твоему, усѣянному снѣгомъ, двору; онъ пусть тебѣ поможетъ, онъ пусть тебѣ подастъ твои одежды и подставитъ лѣстницу, по которой ты сойдешь внизъ; въ немъ ты попытайся вызвать сочувствіе къ твоей чести, которую ты съ нимъ же тысячу разъ подвергала такой опасности! Что же ты его не призываешь? Кому же и выручать тебя, какъ не ему? Вѣдь ты его любовница, такъ кого же ему охранять, кому помогать, какъ не тебѣ! Зови же его, безразсудная женщина, и покажи, что твоя любовь къ нему, твой умъ, вкупѣ съ его умомъ, могутъ тебя избавить отъ моей глупости. Помнишь, какъ ты, наслаждаясь съ нимъ, спрашивала у него, какъ онъ думаетъ, что выше: моя глупость или любовь, которую ты къ нему питала? Не прельщай меня теперь податливостью моимъ желаніямъ: я и безъ того могу владѣть тобою. Побереги свои ночи для своего возлюбленнаго, если только уйдешь отсюда живою. Твои ночи принадлежатъ ему; съ меня будетъ и одной; довольно съ меня быть одинъ разъ опозореннымъ!

«Ты стараешься хитрить со мною, ты прибѣгаешь къ лести, хочешь пріобрѣсти мое доброе расположеніе похвалами моему благородству и честности, хочешь, чтобы я впалъ въ великодушіе, отказался карать тебя за твою злобу? Но твоя лесть теперь уже не затмитъ очей моего разума, какъ затмили ихъ твои вѣроломныя обѣщанія. За все время моего ученья въ Парижѣ я не успѣлъ такъ познать себя, какъ тебѣ удалось меня научить этому въ одну ночь. Да, наконецъ, предположивъ даже, что я захотѣлъ бы проявить великодушіе, — ты сама не принадлежишь къ числу тѣхъ, на кого великодушіе способно дѣйствовать. Съ такими дикими звѣрями, какъ ты, одна расправа, все равно раскаиваются ли они или мстятъ — это смерть; то, о чемъ ты говоришь, приличествуетъ лишь по отношенію къ людямъ. Я не орелъ, да и ты совсѣмъ не голубка, а ядовитая змѣя; и я хочу преслѣдовать тебя, какъ змѣю, исконнаго врага рода человѣческаго, со всею ненавистью и силою. Все, что̀ я съ тобою дѣлаю, нельзя даже называть мщеніемъ, это скорѣе возмездіе, кара. Месть должна превысить оскорбленіе, а тутъ она даже не сравняется съ нимъ. Если бы я хотѣлъ мстить тебѣ, то, вспомнивъ, какой опасности ты подвергла мое здоровье и самую жизнь, я долженъ былъ бы убить тебя, да и того было бы мало; мало было бы сотни такихъ, какъ ты, потому что, убивъ тебя, я истребилъ бы только пустую и злую бабенку. Вѣдь, если не принимать въ разсчетъ твоей смазливой рожицы, которая черезъ нѣсколько лѣтъ пропадетъ отъ морщинъ, что въ тебѣ останется? Чѣмъ ты будешь лучше любой самой жалкой служанки? А вѣдь ты едва не сгубила человѣка достойнаго, какъ ты сама сейчасъ только называла меня, человѣка, жизнь котораго полезна и дорога для человѣчества, котораго нельзя замѣнить сотнею тысячъ такихъ, какъ ты!