Сказавъ это, онъ велѣлъ принести въ доказательство перья, лапы и клювъ сокола. Услыхавъ и увидѣвъ все это, дама сначала побранила его за то, что ради угощенія женщины онъ пожертвовалъ такимъ чуднымъ соколомъ, но затѣмъ начала про себя восхищаться величіемъ его души, котораго ни прежде, ни теперь не въ состояніи была сломить бѣдность.

Потерявъ такимъ образомъ всякую надежду на сокола, а слѣдовательно сомнѣваясь и въ спасеніи сына, Джованна съ глубокою грустью простилась съ Федериго и вернулась къ ребенку. Послѣдній, грустя ли о томъ, что не могъ получить подарка, или потому, что сама болѣзнь должна была завершиться печальною развязкою, не прожилъ и нѣсколькихъ дней, покинувъ нашъ міръ, къ величайшему огорченію матери.

Нѣкоторое время Джованна провела въ безпрестанныхъ слезахъ и печали; оставшись богатой и еще молодой женщиной, она много разъ была побуждаема братьями опять выйти замужъ. Ей не хотѣлось этого; но, видя, что братья не даютъ ей покоя, и вспомнивъ о доблестяхъ Федериго, о послѣдней его щедрости, когда онъ зарѣзалъ своего прекраснаго сокола для ея угощенія, она сказала братьямъ:

— Я охотно, если бы вы позволили, осталась жить такъ, но разъ вамъ непремѣнно хочется, чтобы я вышла замужъ, то я, конечно, не пойду ни за кого, кромѣ Федериго дельи Альбериги.

Разсмѣявшись надъ нею, братья сказали:

— Глупая, что ты толкуешь? Какъ же ты хочешь идти за него, когда у него нѣтъ ничего за душою?

— Братцы, — отвѣчала имъ Джованна, — я отлично знаю, что вы правы; но я предпочитаю человѣка безъ богатства, чѣмъ богатство безъ человѣка.

Братья, видя ея рѣшимость и уважая Федериго, несмотря на его бѣдность, выдали за него сестру, какъ она желала, со всѣми ея богатствами. Видя своею женою такую чудную женщину, которую онъ вдобавокъ такъ любилъ, да сдѣлавшись еще богачемъ, Федериго сталъ съ ней наилучшимъ хозяиномъ и въ радости окончилъ дни свои.

‎ Пьетро ди-Винчоло отправляется ужинать въ гости; его жена приглашаетъ къ себѣ молодого человѣка. Пьетро возвращается; она прячетъ юношу подъ корзину изъ-подъ цыплятъ. Пьетро разсказываетъ, что былъ въ гостяхъ у Эрколане, съ которымъ сѣлъ ужинать, но тамъ былъ найденъ юноша, спрятанный супругою Эрколане. Жена Пьетро бранитъ эту женщину, но на бѣду оселъ наступаетъ ногой на палецъ спрятаннаго подъ корзиной; тотъ кричитъ. Пьетро бѣжитъ на крикъ, находитъ его и узнаетъ обманъ своей жены; однако, въ концѣ концовъ, по своей низости, мирится съ ней.

Разсказъ королевы былъ доведенъ до конца, и всѣ славили Бога, достойно вознаградившаго Федериго; потомъ Діонео, не ожидавшій никогда приглашенія, началъ такъ:

— Не знаю, какъ сказать, случайный это недостатокъ, укоренившійся въ людяхъ вслѣдствіе дурной привычки, или же грѣхъ самой природы, что мы болѣе смѣемся при чужихъ несчастіяхъ, нежели при удачахъ, въ особенности когда они не касаются насъ. А такъ какъ трудъ, который я уже бралъ на себя и теперь готовъ взять, не имѣетъ иной цѣли, кромѣ желанія разогнать тоску и вызвать въ васъ смѣхъ и веселое настроеніе, то я и разскажу вамъ, влюбленныя дамы, свою новеллу: хотя ея содержаніе, пожалуй, и не особенно нравственно, всетаки она можетъ доставить вамъ развлеченіе; вы же, выслушавъ ее, поступите такъ, какъ обыкновенно поступаете, когда входите въ садъ: протягивая нѣжную ручку, срываете розы, а шипы оставляете; такъ сдѣлайте и тутъ: оставьте презрѣннаго человѣка съ его злоключеніями, со всей его низостью, и безпечно посмѣйтесь надъ любовными ухищреніями жены его, чувствуя порою и состраданіе къ бѣдствіямъ ближняго.

Жилъ въ Перуджѣ, не такъ еще давно, одинъ богатый человѣкъ, по имени Пьетро ди-Винчоло, который, вѣроятно, больше для того, чтобы обмануть другихъ и опровергнуть всеобщую молву, ходившую о немъ въ Перуджѣ, чѣмъ по любви къ женщинѣ, женился на молодой дѣвушкѣ. Фортуна такъ постаралась ему угодить, что послала въ жены дѣвушку плотную, рыжеволосую и очень горячую, которая скорѣе желала бы имѣть двухъ мужей, чѣмъ одного; а вышло между тѣмъ, что и одинъ-то думалъ гораздо болѣе о другихъ, чѣмъ о ней. Съ теченіемъ времени она замѣтила это и, сознавая себя красивой и свѣжей, бойкой и сильной, стала сильно ссориться съ мужемъ и осыпать его иной разъ сильной бранью; почти всегда они грызлись. Однако, видя, что все это можетъ скорѣе привести ее къ гибели, чѣмъ исправить негодность мужа, она сказала сама себѣ: «Этотъ несчастный бросаетъ меня, чтобы ходить съ своими пороками по-суху, не скидавая башмаковъ; но и я изловчусь посадить на свой корабль другого, и поѣду съ нимъ по дождливой погодѣ. Я взяла его въ мужья и принесла ему большое и хорошее приданое, принимая его за мужчину и думая, что ему не хватаетъ того же, до чего падки всѣ мужчины; еслибъ я не предполагала найти въ немъ мужчину, то никогда бы не вышла за него; но онъ отлично зналъ, что я женщина; почему же онъ взялъ меня замужъ, когда всѣ женщины ему не по душѣ? Этого невозможно терпѣть. Если бы я не хотѣла жить въ міру, такъ стала бы монашкой, а при желаніи жить такъ, какъ я хочу, и ожидая отъ него утѣхи или наслажденія, я могу, чего добраго, состариться въ напрасномъ ожиданіи; сдѣлавшись же старухой, я спохвачусь и тщетно буду тогда жаловаться, что загубила свою молодость. Мнѣ надо утѣшиться, и тутъ онъ самъ является мнѣ и отличнымъ учителемъ, и примѣромъ. Мнѣ надо найти утѣху въ томъ же, въ чемъ онъ находитъ; для меня это будетъ похвально, а для него чрезвычайно постыдно; я оскорблю лишь законъ, а онъ оскорбляетъ и законъ, и природу».

Поразмысливъ такимъ образомъ и, пожалуй, не разъ, милая дама, желая тайкомъ осуществить свое намѣреніе, сблизилась съ одной старушкой, которая казалась по виду настоящей святой Вердіаной, выкармливавшей змѣй. Всегда она ходила съ четками въ рукахъ, поспѣвая ко всякому церковному отпусту; разговоровъ у нея только и было, что о житіи святыхъ отцовъ или о язвахъ святого Франциска. Почти всѣми считалась она за святую. Когда дамѣ показалось удобнымъ, она чистосердечно открыла свои намѣренія старухѣ, и та ей сказала:

— Дочь моя, вѣдаетъ Господа, знающій все на свѣтѣ, что ты поступишь очень хорошо; если бы у тебя и не было особенной причины, всетаки ты должна была бы поступить такъ, какъ и всякая другая молодица сдѣлала бы на твоемъ мѣстѣ, чтобы не губить даромъ своей юности: ничто такъ ни тяжко, какъ сознаніе напрасно потеряннаго времени. И на что мы годны, когда состаримся, развѣ только для того, чтобы мѣшать угли въ печкѣ; если кто знаетъ объ этомъ и можетъ засвидѣтельствовать, такъ это именно я. Теперь подъ старость, съ ужасной, щемящею болью въ сердцѣ, я сознаю, хотя безъ всякаго проку, сколько упущено даромъ времени. Положимъ, я не совсѣмъ его потеряла (не хочу, чтобъ ты считала меня такой дурой), а всетаки не продѣлала всего, что̀ могла бы. Какъ вспомню объ этомъ да подумаю, что, сдѣлавшись такою, какой ты меня видишь, я не найду ужъ того, кто бы разжегъ мои отрепья, такъ Богъ одинъ вѣдаетъ, какую горечь я чувствую. Съ мужчинами не такъ: они отъ рожденія пригодны для множества дѣлъ, не только для этого одного, и большинство изъ нихъ скорѣе пристало старикамъ, чѣмъ молодымъ; женщины же только и годятся, чтобъ дѣлать это да производить на свѣтъ дѣтей; за то лишь ихъ и цѣнятъ. Если ты не убѣдилась въ этомъ изъ чего-нибудь другого, такъ должна убѣдиться хотя бы изъ слѣдующаго: мы во всякую минуту къ этому готовы, а съ мужчинами не такъ; вдобавокъ, одна женщина можетъ загонять многихъ мужчинъ, но даже, и многіе мужчины не доведутъ до изнеможенія одной женщины; слѣдовательно, разъ мы рождены для этого, — снова тебѣ повторяю, — ты сдѣлаешь очень хорошо, если отплатишь своему мужу хлѣбомъ за лепешку, и душѣ твоей не въ чемъ будетъ подъ старость укорять твою плоть. На этомъ свѣтѣ каждый владѣетъ тѣмъ, что онъ захватитъ, а особливо женщины, которымъ еще гораздо сильнѣе надо стараться воспользоваться имѣющимся временемъ, чѣмъ мужчинамъ; ты, чай, видишь, что когда мы состаримся, то ни мужъ, ни другой кто не хочетъ на насъ и глядѣть; насъ прогоняютъ на кухню, съ кошкой вмѣстѣ, разсказывать сказки другъ дружкѣ, да перебирать и переставлять горшки и плошки. Мало этого, о насъ сложили пѣсенку и припѣваютъ:

Молодухамъ облизнуться,

А старухамъ поперхнуться!

«Твердятъ еще много и другихъ вещей. Чтобы не докучать своею болтовнею, скажу тебѣ, наконецъ, что никому въ мірѣ не могла бы ты открыть свою душу съ большей пользой для себя, нежели мнѣ: нѣтъ ни одного франта, которому я не отважилась бы сказать все, что надо, и нѣтъ такого грубаго или дикаго парня, котораго я не задобрила бы и не склонила къ тому, что потребуется. Покажи только, кто тебѣ нравится, а ужь тамъ дай мнѣ дѣйствовать. Одно тебѣ напомню, дочь моя, не забывай меня; вѣдь я бѣдная женщина и хочу отнынѣ включить тебя во всѣ свои поминанія и молитвы, чтобы Господь принялъ ихъ вмѣсто поминальныхъ свѣчъ по твоимъ усопшимъ».

Она окончила, а дама заключила такой уговоръ со старухой, что если она увидитъ одного молоденькаго юношу, который очень часто ходилъ по той улицѣ и всѣ примѣты котораго она ей обозначила, то старуха ужъ будетъ знать, что ей дѣлать. Давъ ей затѣмъ кусокъ солонины, она отпустила ее съ Богомъ. Старуха черезъ нѣсколько дней тайкомъ прислала къ ней въ компату того, о комъ ей говорили, а потомъ, черезъ короткое время, другого, который тоже понравился молодой супругѣ; и она никогда не упускала случая пользоваться этимъ, насколько могла, всегда, однако, потихоньку отъ мужа.

Но случилось однажды вечеромъ, что мужъ отправился на ужинъ къ одному изъ пріятелей, по имени Эрколане. Молодая дама поручила тогда старухѣ привести къ ней одного юношу, который былъ однимъ изъ самыхъ красивыхъ и милыхъ въ Перуджѣ; та живо это устроила. Дама сѣла уже съ нимъ за столъ, чтобъ поужинать, какъ вдругъ Пьетро крикнулъ у воротъ, чтобы ему отворили. Какъ услыхала это жена, такъ вся и обомлѣла; желая получше спрятать юношу, она толкнула его въ чуланъ, сосѣдній съ комнатой, гдѣ они ужинали, и предложила сѣсть подъ корзинку отъ цыплятъ, прикрывъ ее сверху чехломъ отъ матраца, который въ этотъ день вынула. Устроивъ все это, дама велѣла скорѣе отворять мужу. Едва онъ вошелъ въ комнату, какъ она сказала:

— Скоро же вы уплели ужинъ!

— Мы его и не пробовали, — возразилъ Пьетро.

— Какъ такъ? — спросила жена.

— А вотъ какъ: мы сѣли ужь было за столъ; Эрколане, его жена и я, какъ вдругъ услыхали, что кто-то подлѣ насъ чихнулъ. Мы не обратили на это вниманія ни въ первый разъ, ни во второй, но затѣмъ «кто-то» чихнулъ еще въ третій разъ, въ четвертый, въ пятый, и не вѣстъ, сколько еще разъ. Всѣхъ это удивило, а Эрколане, разсердившись на жену, что она, не отворяя, заставила его долго прождать у воротъ, разсвирѣпѣвши порядкомъ, крикнулъ: «Что это значитъ? Кто тамъ чихаетъ?»

«Вставъ изъ-за стола, Эрколане пошелъ къ крыльцу, которое было довольно близко, а подъ нимъ, въ самомъ низу была устроена кладовка, чтобы прятать тамъ, что хочется, какъ это у насъ дѣлаютъ постоянно, когда строютъ дома. Ему показалось, что отсюда слышится чиханіе, и онъ открылъ дверку въ кладовку; но едва успѣлъ онъ ее отпереть, какъ оттуда понесло сѣрой. Впрочемъ, и раньше мы чуяли сѣрный духъ и жаловались на это, но жена Эрколане отвѣтила: «Это я сегодня бѣлила свои занавѣси сѣрой, а потомъ поставила подъ этой лѣстницей котелокъ и развѣсила ихъ надъ нимъ, чтобъ распарились; оттого вотъ и тянетъ оттуда». Когда же Эрколане отперъ двери и дымъ немного разсѣялся, онъ заглянулъ внутрь и увидѣлъ чихавшаго; пока онъ чихалъ, ему такъ сдавило грудь сѣрнымъ духомъ, что еще немного, и онъ избавился бы и отъ чиханья, и отъ всего на свѣтѣ. Увидѣвъ его, Эрколане заоралъ: «Теперь я, голубушка, вижу, почему ты, когда мы пришли, держала насъ у воротъ столько времени, не отпирая намъ! Но пусть я не увижу радости, если не отплачу тебѣ за это!» Послѣ такихъ словъ, жена, видя, что грѣхъ ея обнаруженъ, не прибѣгая ни къ какимъ оправданіямъ, выскочила изъ-за стола и юркнула, не знаю куда; Эрколане и не замѣтилъ, что жена убѣжала, и все твердилъ чихавшему, чтобы онъ вылѣзъ оттуда, но тотъ былъ не въ силахъ и, что ни говорилъ Эрколане, не двигался. Тогда взялъ Эрколане его за ногу и вытащилъ во дворъ, а потомъ побѣжалъ за ножемъ, чтобъ зарѣзать; но тутъ ужь я, чтобы и мнѣ не пришлось отвѣчать, вмѣшался и не позволилъ Эрколане ни убить его, ни причинить вреда; я даже защищалъ его и кричалъ такъ, что сбѣжалось не мало сосѣдей; взяли молодца, а онъ ужь совсѣмъ раскисъ, и потащили его отъ дому, не знаю куда. Такимъ манеромъ нашъ ужинъ вовсе разстроился, и я не только не уплелъ его, но даже и не попробовалъ».

Услыхавъ о такомъ происшествіи, дама убѣдилась, что есть и другія такія же умныя, какъ она, хотя иной разъ съ ними и случаются невзгоды. Она охотно защитила бы жену Эрколане, но такъ какъ, порицая чужіе грѣхи, она, казалось, можетъ дать больше простора своимъ, то и начала говорить такимъ образомъ:

— Вотъ это прекрасно! Ужь вѣрно, она святая и добродѣтельная дама. Клянусь честью, что я исповѣдывалась бы у ней, если бы она была духовной особой; вдобавокъ, она вѣдь теперь ужь старуха и хорошій примѣръ подаетъ молодымъ; да будетъ проклятъ тотъ часъ, когда она на свѣтъ появилась, проклята и она сама, ведущая такую жизнь! Должно быть, это вѣроломнѣйшая и преступнѣйшая изъ женщинъ, вѣчный стыдъ и поношеніе всѣхъ жительницъ здѣшняго города, забывъ о своей добродѣтели и вѣрности, обѣщанной мужу, и о людской молвѣ, она не постыдилась опозорить ради другого мужчины такого прекраснаго человѣка и почтеннаго гражданина, который такъ хорошо съ нею обращался; да и себя опозорила вмѣстѣ съ нимъ. Упаси меня, Боже, чтобы я имѣла жалость къ такого рода женщинамъ; ихъ слѣдовало бы убивать; ихъ надо живьемъ бросать въ огонь и сжигать до тла!

Всномиивъ затѣмъ о своемъ возлюбленномъ, который былъ около нея довольно близко, подъ корзиной, она начала уговаривать Пьетро, чтобы онъ шелъ спать, такъ какъ было поздно. Но Пьетро, которому больше хотѣлось ѣсть, чѣмъ спать, спросилъ, не осталось ли чего-нибудь отъ ужина.

— Отъ ужина чего-нибудь? Да, мы очень привыкли ужинать, когда тебя нѣтъ дома! Ты думаешь, я жена Эрколане? Ну, что жь не идешь? Спи ужь сегодня, это будетъ всего лучше!

Между тѣмъ случилось, что вечеромъ вернулось нѣсколько работниковъ Пьетро съ разными вещами изъ города и поставили своихъ ословъ, не напоивъ ихъ, въ маленькое стойло, примыкавшее къ чулану. Одинъ изъ ословъ, чувствуя ужасную жажду, выпуталъ голову изъ повода, вышелъ изъ стойла и началъ бродить, разнюхивая всюду, не найдется ли гдѣ-нибудь воды. Ходя такимъ образомъ, онъ случайно набрелъ на корзину, подъ которой скрывался юноша. Тотъ долженъ былъ стоять на четверенькахъ, а потому немного растопырилъ изъ подъ корзины пальцы одной руки, и такое ужь было его счастье, — то есть несчастье, хочу я сказать, — что оселъ этотъ наступилъ на его пальцы ногой. Почувствовавъ нестерпимую боль, юноша заоралъ во всю мочь. Услыхавъ это, Пьетро изумился и сообразилъ, что кричатъ, должно быть, въ его домѣ. Выйдя, поэтому, изъ комнаты и слыша, что тотъ все охаетъ, такъ какъ оселъ не сдвинулъ ноги съ его пальцевъ, а еще все крѣпче давилъ ихъ, Пьетро спросилъ: — Кто тамъ?

Подбѣжавъ къ корзинѣ и поднявъ ее, онъ увидалъ юношу, который, помимо боли, испытываемой отъ прищемленныхъ осломъ пальцевъ, дрожалъ еще весь отъ страха, чтобы Пьетро не сдѣлалъ ему чего-нибудь худого. Тотъ узналъ его и спросилъ:

— Что ты здѣсь дѣлаешь?

Юноша не отвѣчалъ на это, а заклиналъ лишь Богомъ не дѣлать ему зла. Пьетро сказалъ на это:

— Вставай, не бойся, я не сдѣлаю тебѣ ничего худого. Скажи только, какъ ты попалъ сюда и зачѣмъ?

Юноша объяснилъ ему все. Пьетро, не менѣе радуясь, что нашелъ его, чѣмъ супруга печалилась, взялъ его за руку и повелъ за собою въ комнату, въ которой жена ожидала его въ сильнѣйшей тревогѣ.

Тутъ Пьетро сѣлъ противъ нея и сказалъ ей:

— Вотъ ты проклинала такъ недавно жену Эрколане, говорила, что ее надо сжечь, что она позоръ для всѣхъ васъ; почему же ты про себя не сказала того же самаго? Или, если ты не хотѣла говорить о себѣ, какъ у тебя хватило духу бранить ее, зная, что ты сама то же сдѣлала, что и она? Понятно, тебя побуждало не что иное, какъ то, что всѣ вы таковскія и смотрите, какъ бы чужими грѣхами прикрыть собственныя шашни. Пускай бы сошелъ съ неба огонь и спалилъ бы васъ всѣхъ, проклятое отродье!

Жена, видя, что въ первый натискъ она не потерпитъ иного вреда, кромѣ брани, и, повидимому, догадавшись, что ея мужъ не помнитъ себя отъ радости, что держитъ въ своихъ рукахъ такого красиваго юношу, собралась съ духомъ и отвѣчала:

— Я вполнѣ увѣрена, что ты хотѣлъ бы, чтобы огонь сошелъ съ неба и спалилъ всѣхъ женщинъ: вѣдь ты лакомъ до насъ, какъ собака до палки; но я готова присягнуть, что не будетъ по твоему! Я охотно сведу съ тобой кое-какіе счеты, чтобы узнать, на что̀ ты жалуешься. Не худо придумано, равнять меня съ женою Эрколане, съ этой старой ханжой и лицемѣркой. Но вѣдь она получаетъ все, что желаетъ, и мужъ ее холитъ, какъ долженъ холить жену, а со мною не такъ. Положимъ, я получаю отъ тебя хорошую одежду и обувь; но ты знаешь, въ какомъ положеніи дѣло по другимъ статьямъ, и сколько ужь времени ты не приближался ко мнѣ; а я скорѣй согласилась бы ходить вся въ лохмотьяхъ и босоногой, только бы ты обходился со мною, какъ должно, чѣмъ имѣть всякія вещи и терпѣть нынѣшнее твое обращеніе. Подумай же здраво, Пьетро: я женщина, какъ и другія, и хочу того же, что и онѣ. Разъ я ищу этого и не получаю отъ тебя, нельзя же меня укорять за невѣрность; по крайней мѣрѣ, я настолько тебя уважаю, что не связываюсь съ конюхами и всякой швалью!

Пьетро увидѣлъ, что эти рѣчи не кончатся цѣлую ночь, а потому, какъ человѣкъ, мало думающій о супругѣ, сказалъ:

— Ну, довольно, жена, на этотъ счетъ будь покойна; ты очень была бы любезна, еслибъ дала намъ что-нибудь поужинать; вѣрно, и этотъ малый тоже не ужиналъ, какъ и я.

— Понятно, не ужиналъ! — сказала дама. — Какъ принесла тебя нелегкая, мы еще только садились за столъ, чтобъ поужинать!

— Такъ ступай, — сказалъ Пьетро, — и дай намъ поѣсть, а потомъ я все улажу такъ, что тебѣ не на что будетъ пожаловаться.

Жена, видя, что мужъ ея доволенъ, тотчасъ встала, накрыла опять на столъ и велѣла принести заготовленный ужинъ. Затѣмъ она весело откушала вмѣстѣ со своимъ мерзкимъ мужемъ и милымъ возлюбленнымъ. А что такое придумалъ Пьетро послѣ ужина для удовлетворенія всѣхъ троихъ, я что-то запамятовалъ; знаю только, что на слѣдующее утро оба супруга провожали юношу до самой площади, хотя и не увѣренъ, кому онъ угодилъ болѣе, женѣ или мужу.

Поэтому скажу вамъ, дорогія дамы, что долгъ платежемъ красенъ; а если ты не можешь сейчасъ отплатить, такъ держи про себя, пока сможешь, и какъ брыкнетъ оселъ въ стѣну, такъ и отдастся .

Когда новелла Діонео была окончена, женщины не особенно много смѣялись, однако, скорѣй отъ стыдливости, чѣмъ отъ недостаточнаго ея остроумія. Королева же, видя, что наступилъ конецъ ея правленію, торжественно встала и, снявъ съ себя лавровый вѣнокъ, нѣжно возложила его на голову Элизы, сказавъ при этомъ:

— Теперь вамъ надлежитъ властвовать, дорогая!

Элиза приняла оказанную ей честь и, какъ дѣлалось раньше, такъ поступила и она: распорядилась первымъ долгомъ съ сенешалемъ о томъ, что нужно было дѣлать во время ея правленія, и, къ удовольствію всего общества, заявила:

— Мы уже много разъ слышали, что ловкими шутками, удачными отвѣтами и мгновенной находчивостью многимъ удавалось очень искусно обуздать зубоскальство другихъ или избавить себя отъ грозившихъ опасностей. Такъ какъ предметъ этотъ очень достойный и можетъ послужить всѣмъ на пользу, то я хочу, чтобы завтра, благословясь , было приступлено къ разсказамъ на эту тему, т. е. о тѣхъ, кто, задѣтый какой-либо шуткой, давалъ отпоръ или избѣгалъ ловкимъ отвѣтомъ, находчивостью, грозившей гибели, какой-нибудь бѣды или позора.

Такой выборъ похвалило все общество; затѣмъ королева встала и отпустила всѣхъ до ужина.

Почтенное собраніе, видя, что королева встала, разошлось и, по установившемуся обычаю, каждый предался тому, что ему болѣе нравилось. Но когда и цикады умолкли, всѣ были созваны снова для ужина. Поужинавъ съ беззаботной веселостью, они принялись пѣть и играть на разныхъ инструментахъ. Эмилія, по желанію королевы, затѣяла пляску, а Діонео было приказано пропѣть канцону. Онъ тотчасъ затянулъ: «Донна Альдруда, поднимите вашъ хвостъ, я принесъ вамъ прекрасныя вѣсти!» Всѣ дамы начали смѣяться надъ этимъ, а болѣе всѣхъ королева, которая приказала ему бросить эту пѣсню и начать другую. Діонео отвѣтилъ:

— Государыня, еслибъ у меня были цимбалы, то я бы спѣлъ вамъ «Поднимите юбки, донна Лаппа» или «Подъ оливкой растетъ травка», или, если угодно, «Волною морского меня очень мутитъ»; но у меня нѣтъ цимбалъ, а потому выберите сами, какую вы хотите, изъ слѣдующихъ пѣсенъ: желаете «Выглянь наружу, и я тебя срѣжу, какъ вѣточку въ маѣ?»

— Нѣтъ, — сказала королева, — спой другую.

— Тогда, — отвѣчалъ Діонео, — я спою: «Симона все льетъ да льетъ въ бочку, какъ будто октябрь».

Королева, смѣясь, воскликнула:

— Вотъ напасть еще! Спой намъ хорошую, коли хочешь, а такихъ не надо!

— Нѣтъ, — возразилъ Діонео, — вы ихъ не хулите. Какую жь прикажете? Я знаю ихъ больше тысячи. Не хотите ли: «Это — ракушка моя, мало ль ерзаю въ ней я», или «Боже, тише, мой супругъ», или «Пѣтуха себѣ купила, сто лиръ кровныхъ заплатила».

Королева, наконецъ, немного разсердилась и, хотя всѣ другія смѣялись, сказала:

— Діонео, перестань дурачиться, и спой миленькую пѣсню, а не то, тебѣ придется испытать мой гнѣвъ!

Услыхавъ это, Діонео бросилъ свои глупости и запѣлъ такъ:

Любовь, манящая привѣтливымъ огнемъ,

Какимъ сіяетъ взоръ души моей царицы, —

Вассала своего ты сдѣлала рабомъ

‎Прелестной чаровницы…

* * *

Ея блестящій взглядъ — живыхъ лучей родникъ;

Онъ страсть твою зажегъ въ моей груди впервые,

Черезъ мои глаза онъ въ сердце мнѣ проникъ…

Твое могущество открылъ мнѣ свѣтлый ликъ;

И понялъ я, что всѣ мечты мои живыя,

Покорствуя твоей таинственной стихіи,

Не въ силахъ сокрушить ярмо твоихъ веригъ…

Я все безсиліе борьбы съ тобой постигъ, —

Борьбы, несущей въ міръ страданья роковыя!..

* * *И вотъ, мой властелинъ, владыка нѣжный мой,

Зиждитель радостей, творецъ земной услады,

И вотъ — я сталъ навѣкъ покорный данникъ твой,

Склонившійся во прахъ смиренно предъ тобой

И ждущій отъ тебя Божественной награды…

Кто знаетъ, — поняла ль она нѣмые взгляды?

Постигла ли она тоску души больной,

Ту вѣру, что лишь въ ней — и счастье, и покой,

Что безъ нея ни съ кѣмъ я не найду отрады…

* * *Мой добрый властелинъ, мольбѣ раба внемли!

О, зарони въ нее огонь тотъ негасимый,

Какого не залить и во́дамъ всей земли, —

Огонь, что отъ моей красавицы вдали

Томитъ меня тоской страстей неутолимой…

Лобзаній жаждою къ ручью надеждъ гонимый,

Молюся я тебѣ: „Ей душу опали,

Желанье жгучее влей въ сердце и пошли

Мои страданія — навстрѣчу къ нея, любимой“…

Когда Діонео умолкъ, знаменуя этимъ конецъ пѣсни, королева приказала пропѣть еще много другихъ, хотя и очень расхвалила пѣсенку Діонео. Но потомъ, когда часть ночи миновала, и королева почувствовала, что дневной жаръ ужь смѣнился ночною прохладою, она повелѣла, чтобы каждый пошелъ опочить, въ свое удовольствіе, до слѣдующаго дня.

Примѣчанія

‎ Кончается пятый день Декамерона и начинается шестой, въ которомъ, подъ управленіемъ Элизы, ведутся разсказы о тѣхъ, что, задѣтые какой-ливо шуткой, даютъ отпоръ или избѣгаютъ быстрымъ ответомъ, либо своею находчивостью грозящей гибели, бѣды или позора.

Находясь посреди небосклона, луна уже утратила свой блескъ, и каждый уголокъ въ нашей области озарился лучами разсвѣта, когда королева, вставъ съ ложа, велѣла будить остальныхъ; затѣмъ всѣ разбрелись потихоньку отъ прохладнаго бассейна по росистой травѣ. Они удалились, толкуя о всякихъ предметахъ и споря, какая новелла была лучше, какая хуже другихъ; при этомъ приводилось еще множество разныхъ примѣровъ, и всѣ снова смѣялись до тѣхъ поръ, пока солнце совсѣмъ не поднялось и не начало припекать. Тогда всѣмъ показалось, что пора возвратиться домой. Они повернули назадъ и пришли къ фонтану.

Здѣсь уже были разставлены столы и все усыпано душистыми травами и цвѣтами. Пока зной не усилился, общество, по приказанію королевы, сѣло кушать. Весело покончивъ съ этимъ, прежде чѣмъ перейти къ дальнѣйшему, они пропѣли нѣсколько красивыхъ и игривыхъ пѣсенокъ, а затѣмъ кто отправился спать, кто играть въ шахматы, кто — въ шашки. Діонео спѣлъ съ Лауреттой о Троилѣ и Хризеидѣ. Но наступила пора возвратиться къ бесѣдѣ и, по призыву королевы, всѣ, какъ водилось, усѣлись въ кружокъ у фонтана.

Королева уже хотѣла приказать начать первую новеллу, когда случилось нѣчто неожиданное: всѣ, начиная съ нея самой, услыхали сильный шумъ, производившійся на кухнѣ слугами и экономами. Тотчасъ былъ призванъ сенешаль и спрошенъ, кто нарушаетъ тишину и изъ-за чего этотъ шумъ. Онъ отвѣчалъ, что это возникъ споръ между Личиской и Тиндаро; предмета спора онъ, однако, не знаетъ: только-что подошелъ онъ къ нимъ, чтобы ихъ успокоитъ, какъ королева позвала его. Та приказала немедленно привести и Личиску, и Тиндаро. Когда они явились, королева спросила, что дало поводъ къ нхъ разногласію. Тиндаро хотѣлъ уже отвѣтить, но Личиска, довольно таки обидчивая старушонка и вдобавокъ разгоряченная споромъ, обратилась къ нему съ злымъ лицомъ и сказала:

— Глядите, какой дуралей, желаетъ говорить первымъ, когда я тутъ. Пусти меня!

И, обратившись затѣмъ къ королевѣ, сказала:

— Сударыня, этотъ простофиля хочетъ разсказывать мнѣ про жену Сикофанта, какъ будто я не знаю ея, и желаетъ увѣрить меня, что въ первую же ночь, которую Сикофантъ провелъ съ ней, Палица силой ворвался въ ущелье Черногоріи, съ большимъ кровопролитіемъ; а я говорю, неправда: напротивъ, онъ вступилъ безпрепятственно и къ великому удовольствію внутрь страны; онъ, болванъ, воображаетъ, будто дѣвушки такъ глупы, что теряютъ свое время, ожидая родительскаго и братняго благословенія, которое изъ семи разъ шесть запаздываетъ при ихъ замужествѣ года на три. Куда бы онѣ, братъ, годились, если бы такъ мѣшкали! Клянусь вамъ (а ужь я хорошо знаю, когда клянусь), изъ моихъ сосѣдокъ ни одна еще не вышла замужъ непорочной. Да и выйдя замужъ, знаю я, сколько разныхъ штучекъ продѣлываютъ онѣ надъ мужьями, и этотъ олухъ хочетъ наставлять меня насчетъ женщинъ, какъ будто я вчера родилась.

Пока Личиска говорила, всѣ дамы до того заливались смѣхомъ, что у нихъ можно было бы повырывать всѣ зубы, и хоть королева шесть разъ призывала къ молчанью, но ничто не помогало: старуха не успокоилась, пока не сказала всего, что хотѣла.

Остановивъ, наконецъ, краснорѣчіе Личиски, королева, смѣясь, обратилась къ Діонео и сказала ему:

— Діонео, эта задача возлагается на тебя; когда наши разсказы окончатся, ты дашь ей окончательное разрѣшеніе.

— Государыня, — тотчасъ отвѣтилъ Діонео, — заключеніе можно постановить и не выслушивая ничего болѣе. Я утверждаю, что Личиска права, и вѣрю всему, что она говоритъ, а Тиндаро — простофиля.

Услыхавъ это, Личиска начала смѣяться и, обратившись къ Тиндаро, сказала:

— Я говорила тебѣ. Ну, и ступай теперь съ Богомъ! Ты хочешь знать больше меня, когда у тебя и глаза-то еще не вылупились, какъ слѣдуетъ а я, благодаря Господу, не даромъ прожила на свѣтѣ!

Если бы королева, сдѣлавъ сердитое лицо, не приказала ей замолчать, не говорить больше ни слова и не затѣвать споровъ, если и она не хочетъ быть высѣченной, и не отослала бы Личиски и Тиндаро, то ей ничего не пришлось бы сегодня дѣлать иного, какъ слушать старуху. Когда слуги ушли, королева приказала Филоменѣ положить начало разсказамъ, и та охотно это сдѣлала.

‎ Одинъ кавалеръ обѣщаетъ дамѣ Ореттѣ, что, разсказывая новеллу, какъ бы повезетъ ее на конѣ; но такъ какъ разсказываетъ онъ очень нескладно, то она проситъ его позволить ей идти пѣшкомъ.

Молодыя дамы! Какъ звѣзды въ ясномъ эѳирѣ являются украшеніемъ неба, цвѣты весною — украшеніемъ зеленыхъ луговъ, а кустики, одѣвающіе склоны — пригорковъ, такъ украшеніемъ пріятныхъ манеръ и бесѣдъ являются легкія остроты, которыя, по своей краткости, болѣе приличествуютъ женщинамъ, чѣмъ мужчинамъ: женщинъ чаще упрекаютъ въ многословіи. Правда, какова бы ни была причина, дурныя ли качества нашего ума или странная угрюмость, ниспосланная небомъ нашему вѣку, но теперь мало или совсѣмъ не найдется женщинъ, которыя сумѣли бы при случаѣ сказать что-нибудь остроумное или понять, какъ слѣдуетъ, сказанное другимъ; это большой стыдъ для всѣхъ насъ; но такъ какъ объ этомъ предметѣ довольно уже было сказано Пампинеей, то я не намѣрена болѣе распространяться; мнѣ хочется только, чтобы вы увидали, какъ много изящества можетъ заключаться въ томъ, когда кстати и вѣжливо благородная дама призываетъ къ молчанію кавалера, и съ этой цѣлью разсказать вамъ нѣчто.

Многія изъ васъ, можетъ быть, сами видали или слыхали, что не такъ давно жила въ нашемъ городѣ благородная и очень благовоспитанная дама, умѣвшая вдобавокъ хорошо говорить. Ея достоинства не позволяютъ мнѣ умолчать объ ея имени; ее звали Ореттой, и была она женою Джери Спина. Случайно очутилась она однажды за городомъ, какъ мы, напримѣръ, и, ради прогулки, отправилась изъ одного мѣста въ другое, съ нѣсколькими дамами и кавалерами, которые должны были въ этотъ день обѣдать у нея. Вѣроятно, дорога была не близкая отъ того мѣста, откуда они двинулись, до того, куда всѣ намѣревались дойти пѣшкомъ. Поэтому одинъ изъ кавалеровъ этой компаніи предложилъ Ореттѣ:

— Если угодно, я провезу васъ, какъ на конѣ, болѣе полдороги, разсказывая прелестнѣйшую новеллу въ свѣтѣ!

— Я очень даже прошу васъ объ этомъ, — отвѣчала дама, — мнѣ будетъ чрезвычайно пріятно.

И вотъ кавалеръ, которому, пожалуй, шпага пристала не болѣе, чѣмъ даръ повѣствованія, принялся разсказывать свою новеллу. Она, въ самомъ дѣлѣ, была очень хороша, но онъ три, четыре и даже шесть разъ повторялъ одно и то же слово; возвращался назадъ, приговаривая постоянно: «Я не такъ выразился»; нерѣдко путался въ именахъ и ставилъ одно вмѣсто другого, словомъ, портилъ разсказъ ужасно, не говоря уже о томъ, что непозволительно плохо обрисовывалъ свойства дѣйствующихъ лицъ и передавалъ событія; поэтому слушавшую его Оретту нерѣдко бросало въ жаръ и сердце ея сжималось, какъ будто она захворала и еле дышетъ. Не будучи въ состояніи больше переносить этого и видя, что кавалеръ совсѣмъ забрался въ дебри, изъ которыхъ не вылѣзетъ, она любезно сказала ему:

— Другъ мой, у вашей лошади очень тряская рысь; поэтому прошу васъ, нельзя ли спустить меня на землю.

Кавалеръ, у котораго случайно даръ пониманія оказался въ несравненно лучшемъ состояніи, чѣмъ даръ повѣствованія, уразумѣлъ ея намекъ, обратилъ его въ смѣхъ и шутку, и принялся за другія новеллы, а ту, что̀ началъ и велъ такъ неудачно, бросилъ неоконченной.

‎ Булочникъ Чисти однимъ своимъ отвѣтомъ заставляетъ Джери Спину отказаться отъ неумѣстнаго вопроса.

Каждый изъ мужчинъ похвалилъ замѣчаніе Оретты, и королева приказала Пампинеѣ продолжать бесѣду. Та начала такимъ образомъ:

— Прекрасныя дамы! Я не умѣю сама разсудить, кто грѣшитъ болѣе въ нѣкоторыхъ случаяхъ: природа ли, создающая для прекрасной души самое неприглядное тѣло, или Фортуна, предназначающая для тѣла, одареннаго прекрасной душой, какое-нибудь низкое занятіе; это мы могли видѣть на примѣрѣ нашего земляка Чисти, а равно и на многихъ другихъ. Этотъ Чисти, имѣя самую возвышенную душу, былъ булочникомъ. Разумѣется, я одинаково проклинала бы и судьбу, и природу, если бы не знала, что природа всегда очень разсудительна, а Фортуна одарена тысячью глазъ, хотя профаны и воображаютъ ее слѣпою. Я думаю, что они, какъ существа очень осмотрительныя, поступаютъ такъ же, какъ дѣлаютъ часто и смертные, когда, не особенно полагаясь на будущее, прячутъ, ради своего благополучія, самыя драгоцѣнныя для нихъ вещи въ мѣста самыя незамѣтныя въ ихъ жилищѣ, какъ въ наименѣе подозрительныя, а во время крайней нужды вытаскиваютъ ихъ оттуда, и невзрачное мѣсто сохранило ихъ лучше, чѣмъ сберегла бы самая лучшая комната. Такъ и двѣ міровыя властительницы нерѣдко скрываютъ самые дорогіе предметы для нихъ во мракѣ ремеслъ, почитаемыхъ самыми низкими, а при надобности извлекаютъ ихъ оттуда и тѣмъ ярче бываетъ ихъ блескъ. Нѣчто подобное, хотя и въ незначительномъ дѣлѣ, проявилъ также булочникъ Чисти, заставивъ своимъ умомъ обратить на себя вниманіе извѣстнаго Джери Спина, Новелла объ Ореттѣ, которая была женою Спины, привела мнѣ на память и эту. Я передамъ вамъ ее вкратцѣ.

Еще при папѣ Бонифаціи, при которомъ Джери Спина достигъ высшихъ должностей, во Флоренцію было отправлено нѣсколько знатныхъ пословъ по какой-то важной надобности. Они остановились въ домѣ Джери, который и велъ съ ними совѣщанія о папскихъ дѣлахъ. Почему-то такъ вышло, что Джери чуть не каждое утро отправлялся съ этими послами пѣшкомъ къ церкви Санта Марія Угги. Чисти имѣлъ тутъ свою пекарню, гдѣ лично занимался своимъ ремесломъ. Хотя Фортуна и дала ему въ удѣлъ довольно низкое занятіе, однако, настолько оказалась благосклонной, что онъ сталъ очень богатымъ человѣкомъ; не желая мѣнять свое занятіе ни на какое другое, онъ жилъ припѣваючи, имѣя всегда, между прочими благами, наилучшія бѣлыя и красныя вина, славившіяся во Флоренціи или окрестностяхъ.

Видя, что каждое утро мимо его дверей проходитъ Джери съ папскими послами и что погода очень жаркая, онъ подумалъ, что было бы очень любезно съ его стороны предложить имъ выпить бѣлаго винца; но, вспомнивъ о своемъ званіи и о званіи Джери, онъ рѣшилъ, что нехорошо навязываться съ такимъ приглашеніемъ, и сталъ обдумывать способъ, какъ бы заставить Джери самого напроситься на это. Чисти всегда носилъ бѣлоснѣжную куртку и чисто вымытый передникъ, казался, поэтому скорѣе мельникомъ, чѣмъ булочникомъ, и каждое утро, въ тотъ часъ, когда долженъ былъ пройти Джери съ послами, онъ велѣлъ приносить къ своей двери новенькій луженый кувшинъ со свѣжей водой, маленькій новый болонскій боченочекъ съ благороднѣйшимъ бѣлымъ виномъ и два стаканчика, которые казались серебряными, до того они были чисты. Расположившись поудобнѣе, онъ, раза два сплюнувъ, принимался тянуть свое винцо такъ аппетитно, что всякому до смерти захотѣлось бы попробовать. Джери молча смотрѣлъ на него разъ и другой, но на третье утро спросилъ:

— Что это такое, Чисти? Вкусно?

Чисти, быстро поднявшись, отвѣтилъ:

— Да, сударь, но я не могу вамъ, какъ слѣдуетъ, опредѣлить, пока вы не отвѣдаете сами.

Подѣйствовалъ ли на Джери зной, или онъ утомился болѣе обыкновеннаго, или, быть можетъ, заманчивая манера пить, усвоенная Чисти, возбудила въ немъ жажду, — во всякомъ случаѣ онъ, улыбаясь, обратился къ посламъ и промолвилъ:

— Господа, намъ слѣдуетъ попробовать вина у этого почтеннаго человѣка; можетъ быть, оно такое, что мы и не раскаемся!

И онъ подошелъ къ Чисти вмѣстѣ съ послами. Тотъ немедленно велѣлъ принести отличнѣйшую скамейку изъ булочной и пригласилъ ихъ сѣсть, а своимъ слугамъ, которые принялись мыть первымъ дѣломъ стаканы, промолвилъ:

— Ступайте, друзья мои, предоставьте эту работу мнѣ: я съ ней умѣю справляться не хуже, чѣмъ сажать хлѣбы, и не ждите, что вамъ удастся поживиться хотя каплей.

Сказавъ такимъ образомъ, онъ самъ вымылъ четыре новенькихъ изящнѣйшихъ стакана и велѣлъ принести маленькій боченокъ своего лучшаго вина, которымъ любезно и угостилъ Джери съ товарищами. Вино имъ показалось такимъ превосходнымъ, какого они давно не пивали. Они превознесли его всякими похвалами и, пока оставались въ городѣ, чуть не каждое утро заходили съ Джери пить его.

Когда послы собрались уѣзжать, Джери, по долгу службы, задалъ великолѣпный пиръ и пригласилъ нѣкоторыхъ изъ наиболѣе почтенныхъ согражданъ, а между ними и Чисти, который, однако, ни за что не соглашался придти. Тогда Джери отправилъ къ нему одного изъ своихъ слугъ, чтобы получить хотя одну бутылку изъ его винъ и во время перваго блюда поднести каждому по полстакана. Слуга, вѣроятно раздосадованный тѣмъ, что ему ни разу не удавалось выпить этого вина, явился къ Чисти съ громадной бутылью; увидѣвъ ее, Чисти сказалъ:

— Сынъ мой, господинъ Джери не ко мнѣ послалъ тебя!

Слуга нѣсколько разъ утверждалъ противное, по, не будучи въ состояніи добиться иного отвѣта, вернулся къ Джери и сказалъ ему. Тогда тотъ приказалъ слугѣ:

— Вернись и скажи, что именно къ нему; а если онъ опять тебѣ такъ отвѣтитъ, то спроси, къ кому же я посылаю тебя.

Слуга вернулся и сказалъ:

— Понятно, господинъ Джери посылаетъ меня къ тебѣ.

— Нѣтъ, непонятно, родной мой, — отвѣчалъ Чисти.

— Такъ къ кому же онъ меня посылаетъ? — спросилъ слуга.

— Къ рѣкѣ Арно, — отвѣтилъ Чисти.

Какъ только донесъ объ этомъ слуга Джери, такъ тотъ сразу догадался, въ чемъ дѣло, и сказалъ слугѣ:

— А покажи мнѣ бутылку, что̀ ты носилъ туда.

— Чисти говорилъ правду, — замѣтилъ онъ, взглянувъ на бутылку. И выбранивъ слугу, велѣлъ ему взять бутылку почище. Увидѣвъ новую посудину, Чисти воскликнулъ:

— Теперь я знаю, что дѣйствительно онъ послалъ тебя ко мнѣ!

И весело наполнилъ бутылку виномъ. Въ тотъ же самый день онъ еще долилъ боченокъ такимъ же виномъ и, веля бережно нести его въ домъ Джери, пошелъ слѣдомъ самъ. Увидавъ хозяина, онъ сказалъ:

— Мнѣ не хотѣлось бы, сударь, чтобы вы думали, будто большая бутыль испугала меня сегодня утромъ; но мнѣ думалось, вы позабыли о томъ, на что я указывалъ вамъ своими маленькими боченочками, а именно, что это вино не семейное. Вотъ я и хотѣлъ вамъ утромъ напомнить объ этомъ; теперь же я не намѣренъ ужь больше быть сторожемъ этого вина и приказалъ все вамъ принести. Поступайте отнынѣ съ нимъ, какъ вамъ угодно.

Джери оцѣнилъ даръ Чисти, отблагодарилъ его такъ, какъ считалъ наиболѣе приличнымъ, и съ тѣхъ поръ очень уважалъ его и дружилъ съ нимъ.

‎ Нонна де-Пульчи своимъ быстрымъ отвѣтомъ на неумѣстную шутку флорентинскаго епископа заставляетъ его прикуситъ языкъ.

Отвѣтъ и великодушіе Чисти вызвали общія похвалы, когда Пампинея окончила свой разсказъ; слѣдующую новеллу королева поручила разсказывать Лауреттѣ, и та безпечно начала такъ:

— Любезныя дамы! Сначала Пампинея, а теперь Филомена достаточно уже справедливо указали на слишкомъ слабыя наши духовныя силы и на прелесть остроумія. Къ этому нѣтъ надобности возвращаться; только относительно сказаннаго объ остротахъ, я хочу вамъ напомнить еще, что самая природа шутки такова, что должна куснуть слушателя лишь какъ овечка, но отнюдь не какъ собака; а если острота кусаетъ инымъ образомъ, то это ужь не острота, а дерзость. Оно достаточно обнаружилось и въ словахъ Оретты, и въ отвѣтѣ Чисти. Правда, что касается отвѣтовъ, то задѣтый можетъ огрызнуться, какъ собака, если и на него также напали; его нельзя тогда укорять, какъ въ томъ случаѣ, когда этого нѣтъ; а потому надо хорошенько смотрѣть, какъ, съ кѣмъ, когда и гдѣ шутишь. Одинъ изъ нашихъ прелатовъ не обратилъ однажды на это вниманія и получилъ жестокій отпоръ, не хуже, чѣмъ было его нападеніе. Вотъ я и хочу разсказать вамъ это въ небольшой новеллѣ.

Во Флоренціи былъ епископъ Антоніо д’Орсо, доблестный и мудрый прелатъ. Однажды пріѣхалъ сюда и одинъ каталанскій дворянинъ, по имени Дего делла Рата, маршалъ короля Роберта. Онъ былъ очень красивъ и статенъ, и велъ жизнь страшнаго волокиты. Случилось, что между другими флорентинскими дамами понравилась ему одна, которая была красавицей и приходилась внучкой брату помянутаго епископа. Узнавъ, что хотя мужъ ея происходитъ изъ хорошей фамиліи, но былъ чрезвычайно скупъ и гнусенъ, Дего уговорился съ нимъ, что тотъ за пятьсотъ золотыхъ флориновъ позволитъ ему провести ночь съ его женой; между тѣмъ Дего велѣлъ позолотить мелкія серебряпыя монетки, которыя были тогда въ ходу, и взойдя на ложе къ прекрасной дамѣ, хотя и не по ея волѣ, отдалъ эти деньги мужу. Когда повсюду его продѣлка огласилась, то жалкій мужъ, кромѣ убытка, подвергся еще насмѣшкамъ; епископъ же, какъ человѣкъ мудрый, дѣлалъ видъ, что ничего не знаетъ.

Между тѣмъ онъ часто видѣлся съ маршаломъ Дего. И вотъ, случилось разъ, ѣхали они верхомъ вмѣстѣ, въ Ивановъ день, и увидали нѣсколькихъ женщинъ на той дорогѣ, гдѣ обыкновенно бываютъ бѣга. Епископъ подмѣтилъ между ними одну молодую особу, которую унесла нынѣшняя чума; звали ее Нонна де-Пульчи, она была кузиной Алессіо Ринульчи, и вы всѣ, вѣроятно, знавали ее; тогда она была еще свѣжимъ, прелестнымъ созданіемъ, разговорчивымъ и необыковенно сердечнымъ. Незадолго до того она повѣнчалась въ портѣ Санъ-Пьеро. Вотъ епископъ и указалъ на нее маршалу, а затѣмъ, когда они приблизились къ группѣ женщинъ, положилъ руку на плечо Дего и сказалъ:

— Нонна, какъ онъ тебѣ кажется, могла бы ты его загонять?

Ноннѣ показалось, что эти слова задѣваютъ немного ея честь и должны пятнать ее въ глазахъ многихъ, присутствовавшихъ здѣсь и слышавшихъ епископа; поэтому, не за тѣмъ, чтобъ смыть пятно, но чтобы отразить ударъ ударомъ, она быстро отвѣтила:

— Ваше преподобіе, можетъ быть, онъ и не загонялъ бы меня; по во всякомъ случаѣ, я хотѣла бы, чтобъ деньги были настоящія!

Когда маршалъ и епископъ услыхали эти слова, оба почувствовали себя одинаково уязвленными: одинъ, какъ виновникъ безнравственнаго поступка съ внучкою брата епископа; другой, какъ получившій оскорбленіе въ лицѣ внучки родного брата. Не глядя другъ на друга, пристыженные, они молча поѣхали дальше, и не сказали болѣе въ тотъ день другъ другу ни слова. Такимъ образомъ, грубо задѣтой дѣвушкѣ не грѣхъ было и цапнуть забіяку насмѣшкой.

‎ Кикибіо, поваръ Куррадо Джанфильяцци, быстрымъ и находчивымъ отвѣтомъ обращаетъ, на свое счастье, гнѣвъ Куррадо въ шутку и избавляется этимъ отъ злой напасти, грозившей ему отъ Куррадо.

Разсказъ свой Лауретта окончила, и всѣ очень сочувственно отнеслись къ Ноннѣ; затѣмъ королева приказала продолжать Неифиле, которая и начала такъ:

— Любезныя дамы! Весьма много можетъ иногда помочь находчивый умъ, внушая быстрые, полезные и очень удачные отвѣты; при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ онъ можетъ доставить находчивому даже счастье, а другому, трусливому, подать помощь; онъ неожиданно влагаетъ въ уста то, что никогда не сумѣлъ бы иной найти въ спокойномъ состояніи. Вотъ это я и хочу показать вамъ въ своей новеллѣ.

Каждый изъ васъ могъ слышать и видѣть, что Куррадо Джанфильяцци всегда былъ именитымъ гражданиномъ въ нашей столицѣ, щедрымъ, блестящимъ и ведущимъ барскій образъ жизни, вѣчно забавляясь охотой съ собаками и соколами; о болѣе важныхъ его дѣяніяхъ я не стану теперь говорить. Забивъ однажды своимъ соколомъ, у Перетолы, журавля, онъ нашелъ его достаточно жирнымъ и молодымъ, и отправилъ къ своему искусному повару, по имени Кикибіо, венеціанцу родомъ. Онъ отдалъ ему своего журавля, говоря, чтобы тотъ зажарилъ его къ ужину и приготовилъ, какъ слѣдуетъ.

Кикибіо былъ разиня, какимъ и казался. Онъ приготовилъ журавля, положилъ его на огонь и заботливо началъ жарить. Когда тотъ былъ почти уже готовъ и распространялъ сильнѣйшій ароматъ, случилось, что въ кухню зашла одна женщина изъ тѣхъ же мѣстъ, по имени Брунетта, въ которую Кикибіо былъ безъ ума влюбленъ. Ощутивъ журавлиный запахъ и увидавъ дичь, она стала нѣжно упрашивать Кикибіо, чтобы онъ далъ ей бедрышко. Но Кикибіо отвѣтилъ ей, напѣвая:

— Вы не получите его отъ меня, донна Брунетта, вы не получите его отъ меня!

Донна Брунетта надулась и заявила:

— Клянусь Богомъ, если ты не дашь его мнѣ, то никогда не получишь и отъ меня, чего тебѣ хочется!

Вскорѣ слова у нихъ такъ и посыпались. Наконецъ, Кикибіо, чтобы не мучить своей дамы, оторвалъ у журавля ножку и далъ ей. Немного погодя, онъ поставилъ передъ Куррадо и его гостями журавля съ одной только ногою. Куррадо очень удивился и велѣлъ позвать Кикибіо, спрашивая, что сталось съ другимъ журавлинымъ бедромъ. На это лживый венеціанецъ, не долго думая, отвѣчалъ:

— Сударь, у журавлей только одно бедро и одна голень.

— Какъ, дьяволъ, одно бедро и одна голень? — воскликнулъ разсерженный Куррадо. — Никогда, что ли, я не видалъ журавлей, кромѣ этого?

— Это такъ, сударь, — утверждалъ Кикибіо, — какъ я вамъ говорю; а если угодно, я покажу вамъ и у живыхъ.

Куррадо, изъ уваженія къ гостямъ, сидѣвшимъ у него, не сталъ объ этомъ говорить и только замѣтилъ:

— Если ты обѣщаешь показать мнѣ это у живыхъ, чего я, впрочемъ, никогда не видалъ и не слышалъ ни отъ кого, то я желаю въ этомъ убѣдиться завтра же утромъ, и тогда все уладится; но, клянусь тебѣ тѣломъ Спасителя, если окажется иначе, я такъ тебя велю отдѣлать, что ты всю жизнь будешь поминать мое имя со страхомъ!

На томъ и покончились разговоры въ этотъ вечеръ, а на слѣдующее утро, какъ только забрезжился день, Куррадо, нисколько не заспавшій своего гнѣва и поднявшійся весь насупленный, велѣлъ подвести лошадей. Приказавъ и Кикибіо сѣсть на клячу, онъ направился съ нимъ къ рѣкѣ, на берегу которой на разсвѣтѣ всегда можно было увидать журавлей. Дорогой Куррадо приговаривалъ:

— Мы скоро увидимъ, кто вчера лгалъ, я или ты!

Исправлена опечатка: Какибіо Кикибіо , видя, что гнѣвъ Куррадо еще не прошелъ, и что надо ему привести доказательство въ подтвержденіе своей лжи, не зналъ, какъ это сдѣлать и плелся за Куррадо въ невообразимомъ страхѣ. Онъ съ радостью убѣжалъ бы отъ него, если бы могъ; но не будучи въ силахъ, поглядывалъ то впередъ, то назадъ, или озирался по сторонамъ, и что только ни попадалось ему на глаза, все представлялось журавлемъ на двухъ лапахъ.

Но вотъ они подъѣхали близко къ рѣкѣ, и Кикибіо, еще прежде хозяина, увидалъ на берегу ея, по крайней мѣрѣ, съ дюжину журавлей; всѣ стояли на одной ногѣ, какъ это обыкновенно дѣлаютъ во время сна. Кикибіо живо показалъ на нихъ Куррадо и сказалъ:

— Вотъ, сударь, теперь вы хорошо можете видѣть, что вечоръ я говорилъ вамъ правду; у журавлей только одно бедро и одна голень. Поглядите на тѣхъ, что стоятъ тамъ.

Увидавъ ихъ, Куррадо отвѣтилъ:

— Постой-ка, я покажу тебѣ, что у нихъ двѣ ноги!

И, подъѣхавъ немного къ нимъ, онъ закричалъ громкимъ голосомъ:

— Го-го! При этомъ крикѣ всѣ журавли выпустили и другую ногу и, пробѣжавъ нѣсколько шаговъ, полетѣли прочь.

— Ну, какъ тебѣ покажется, обжора? — сказалъ Куррадо, обратившись къ Кикибіо. —Не двѣ у нихъ ноги, а?

Кикибіо, растерявшись, самъ не зная, откуда его осѣнило, отвѣтилъ:

— Да, сударь, но вѣдь вчерашнему-то журавлю вы не кричали «го-го». А еслибъ вы такъ закричали, то и онъ бы выпустилъ другое бедро и голень, какъ эти.

Куррадо такъ понравился его отвѣтъ, что весь гнѣвъ у него сразу обратился въ смѣхъ и шутку, и онъ промолвилъ:

— Ты правъ, Кикибіо, конечно, я долженъ былъ это сдѣлать!

Такимъ образомъ, своимъ быстрымъ и забавнымъ отвѣтомъ Кикибіо избѣгъ лихой напасти и примирился съ своимъ господиномъ.

‎ Форезе да Рабатта и живописецъ Джіотто ѣдутъ вмѣстѣ изъ Муджелло, одинъ изъ нихъ, шутя, издѣвается надъ невзрачной наружностью другого.

Когда Неифиле умолкла и дамы потѣшились отвѣтомъ Кикибіо, заговорилъ, по желанію королевы, Памфило:

— Дорогія дамы, часто бываетъ, что судьба не только скрываетъ иной разъ среди низкихъ занятій свои лучшія сокровища, какъ было недавно показано Пампинеей, но и въ самую неказистую человѣческую оболочку влагаетъ порой дивныя дарованія. Это достаточно ясно обнаружилось у нашихъ двухъ согражданъ, о которыхъ я и намѣренъ чуточку побесѣдовать съ вами.

Одинъ изъ нихъ, по имени Форезе да Рабатта, былъ человѣкомъ маленькимъ и некрасивымъ, съ лицомъ плоскимъ и курносымъ до того, что такого лица постыдился бы и самый безобразный изъ семьи Барончи; между тѣмъ онъ былъ такимъ знатокомъ законовъ, что многими почтенными людьми почитался, какъ истинный кладезь гражданскаго права; другой звался Джіотто и обладалъ столъ чуднымъ талантомъ, что не было въ природѣ, матери и устроительницы всего сущаго, съ ея вѣчнымъ небеснымъ вращеніемъ, ни одного предмета, котораго онъ не изобразилъ бы карандашемъ, перомъ или кистью, и съ такимъ сходствомъ, что скорѣе натура казалась не настоящей; не разъ случалось, что, глядя на его созданія, обманывалось людское зрѣніе, принимая за дѣйствительность написанное кистью. Такимъ образомъ онъ вернулъ свѣтлые дни искусству, которое уже много вѣковъ оставалось въ забвеніи, вслѣдствіе заблужденія нѣкоторыхъ людей, писавшихъ картины болѣе на потѣху невѣжественныхъ взоровъ, чѣмъ для истиннаго удовлетворенія понимающихъ искусство. Джіотто по заслугамъ могъ считаться однимъ изъ дивныхъ свѣтилъ Флоренціи и пріобрѣталъ тѣмъ большую славу, чѣмъ съ большимъ смиреніемъ, будучи учителемъ другихъ въ этомъ дѣлѣ, отказывался всегда отъ званія маэстро. Однако, этотъ отвергаемый имъ титулъ тѣмъ ярче сіялъ въ немъ, чѣмъ жаднѣе присвоивали его себѣ люди, менѣе его знающіе, или его ученики. Впрочемъ, хотя его дарованіе и было огромнымъ, тѣмъ не менѣе онъ ни лицомъ, ни фигурой ничуть не былъ красивѣе помянутаго Форезе.

Но перейдемъ къ разсказу. У Форезе и Джіотто были имѣнія въ Муджелло. Вотъ Форезе и отправился осмотрѣть свои земли однажды лѣтомъ, когда и въ судахъ бываютъ каникулы. Ѣдучи обратно на упряжной скверной клячѣ, онъ случайно настигъ помянутаго нами Джіотто, который тоже осматривалъ свои помѣстья и возвращался во Флоренцію. Тотъ выглядѣлъ нисколько не лучше Форезе ни относительно коня, ни относительно сбруи; двигаясь, какъ старики, они потихоньку поѣхали вмѣстѣ. Случилось, какъ это мы часто видимъ лѣтомъ, что ихъ захватилъ внезапный ливень; они поскорѣе укрылись отъ него въ жилищѣ одного крестьянина, близко знакомаго обоимъ. Но черезъ нѣкоторое время они увидали, что дождь не подаетъ никакой надежды на прекращеніе, а такъ какъ имъ хотѣлось въ тотъ же день быть во Флоренціи, то крестьянинъ одолжилъ имъ два старыхъ и грубыхъ плаща и двѣ шляпы, отъ ветхости совсѣмъ порыжѣлые, — лучшихъ не нашлось, — и въ такомъ видѣ они оба пустились въ путь. Отъѣхавъ немного, они убѣдились, что промокли насквозь и сплошь забрызганы грязью, обильно разбрасываемой ногами клячъ (а это нисколько не увеличиваетъ почтенія къ ближнему); погода, однако, слегка разъяснилась, и они, долго двигавшіеся молча, принялись разговаривать. Форезе, слушая во время пути Джіотто, который былъ прекраснымъ разсказчикомъ, началъ вдругъ оглядывать его сбоку, сверху и со всѣхъ сторонъ; видя, что все въ немъ такое неважное и не суразное, онъ безъ всякой церемоніи принялся хохотать и промолвилъ:

— Джіотто, если бы въ эту минуту попался намъ навстрѣчу какой-нибудь иностранецъ, никогда тебя не видавшій, то, какъ ты думаешь, счелъ бы онъ тебя за лучшаго живописца въ мірѣ, каковъ ты есть на самомъ дѣлѣ?

Но Джіотто немедленно отвѣтилъ на это:

— Я думаю, счелъ бы, когда, глядя на васъ, подумалъ бы, что вы обладаете нѣкоторыми элементарными свѣдѣніями.

Услыхавъ это, Форезе понялъ свою безтактность и увидѣлъ, что ему отплатили тою же монетою.

‎ Микеле Скальца доказываетъ нѣкоторымъ юношамъ, что Барончи — самые знатные люди на землѣ и на водѣ, и выигрываетъ ужинъ.

Дамы еще смѣялось надъ быстрымъ отвѣтомъ Джіотто, когда королева велѣла продолжать Фіамметтѣ, которая начала такимъ образомъ:

— Молодыя дамы! Упоминаніе Памфило о семействѣ Барончи, которыхъ вы, пожалуй, и не знаете такъ хорошо, какъ онъ, привело мнѣ на память одну новеллу, въ которой доказывается, какъ велика знатность ихъ рода; она вдобавокъ подходить къ предложенной темѣ, и потому я хочу ее разсказать вамъ.

Не особенно давно жилъ въ нашемъ городѣ юноша, по имени Микеле Скальца. Онъ былъ самымъ пріятнымъ и потѣшнымъ человѣкомъ въ свѣтѣ; всегда у него былъ запасъ самыхъ новыхъ разсказовъ; поэтому флорентійскіе юноши очень любили залучать его въ свою компанію. Разъ случилось, что онъ былъ вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими въ Монтъ-Уги, и между ними возникъ такого рода споръ: кто во Флоренціи самый знатный человѣкъ и наиболѣе древняго рода? Одинъ говорилъ, что Уберти, другой — что Ламберти; этотъ называлъ одного, тотъ — другого, какъ кому вздумается. Услыхавъ это, Скальца началъ хохотать надъ ними и сказалъ:

— Убирайтесь, убирайтесь, вы, дурачье! Сами не знаете, что говорите; самые знатные, самые древніе люди, и не во Флоренціи только, а на всей землѣ и на водѣ, это — Барончи; съ этимъ согласятся всѣ философы и всякій, кто ихъ знаетъ такъ, какъ я, напримѣръ. А чтобы вы не подумали на другихъ, я говорю именно о Барончи, сосѣдяхъ вашихъ въ Санта Марія Маджіоре.

Тогда юноши, ожидавшіе, что онъ скажетъ что-нибудь другое, начали смѣяться надъ нимъ и сказали:

— Что ты насъ дурачишь: мы знаемъ Барончи не хуже тебя!

— Клянусь Евангеліемъ, я не дурачу, — отвѣчалъ Скальца, — а говорю сущую правду, и если найдется тутъ, кто захочетъ побиться объ закладъ, съ условіемъ угостить ужиномъ побѣдителя и шесть товарищей по его выбору, то я охотно побьюсь и сдѣлаю еще больше: подчинюсь приговору всякаго, кого вы ни назначите.

Одинъ изъ юношей, по имени Нери Манини, заявилъ тогда:

— Я желаю выиграть этотъ ужинъ!

Они уговорились другъ съ другомъ назначить судьей Пьеро ди Флорентино, въ домѣ котораго находились, и отправились къ нему, а за ними и всѣ остальные, чтобы посмотрѣть, какъ Скальца проиграетъ закладъ и подразнить его. Вотъ они разсказали хозяину все, что говорилось. Пьеро, скромный юноша, сначала выслушалъ доводы Нери, потомъ обратился къ Скальца и промолвилъ:

— А какъ ты можешь доказать то, что утверждаешь?

— Какъ? — отвѣчалъ Скальца. — Я докажу это такими доводами, что не только ты, но и тотъ, кто отрицаетъ, скажетъ, что я говорю правду. Вамъ извѣстно, что чѣмъ люди древнѣе по происхожденію, тѣмъ они и знатнѣе; такъ и они сейчасъ говорили между собою; Барончи же болѣе древни, чѣмъ кто бы то ни было, а слѣдовательно и болѣе знатны. Когда, слѣдовательно, я докажу, что они болѣе древни, то, разумѣется, и выиграю закладъ. Вы должны знать, что Барончи были созданы Господомъ Богомъ въ то время, какъ Онъ только-что начиналъ учиться лѣпкѣ, а прочіе люди были сотворены, когда Господь уже выучился лѣпить; для доказательства, что я говорю правду, обратите только вниманіе на Барончи и остальныхъ людей; въ то время какъ всѣхъ другихъ вы увидите съ лицами благообразными и болѣе или менѣе пропорціональными, у семейства Барончи, замѣтьте, у одного лицо слишкомъ длинно и узко, у другого широко, вопреки всѣмъ приличіямъ, у третьяго громаднѣйшій носъ, а у четвертаго — короткій; у пятаго подбородокъ выпятился и смотритъ кверху, а челюсти словно ослиныя; у шестого одинъ глазъ больше другого, а у седьмого — одинъ ниже другого, словомъ, какъ обыкновенно выходятъ лица у дѣтей, едва только начинающихъ рисовать; поэтому, какъ я сказалъ уже, вполнѣ ясно, что Богъ создалъ ихъ, когда только учился лѣпить; слѣдовательно, они болѣе древни, чѣмъ всѣ остальные, а стало быть и болѣе знатны.

Съ этимъ согласился и Пьеро, назначенный судьею, и Нери, поставившій ужинъ, и всѣ остальные; услыхавъ доводы Скальцы, всѣ начали смѣяться и утверждать, что онъ правъ и, разумѣется, выигралъ ужинъ: Барончи самые знатные и самые древніе люди, какіе существуютъ не только во Флоренціи, но на землѣ и на водѣ. ІІоэтому-то Памфило, желая охарактеризовать непривлекательность лица Форезе, и могъ сказать, что такое лицо постыдился бы имѣть даже какой-нибудь Барончи.

‎ Донна Филиппа поймана мужемъ съ любовникомъ и призвана въ судъ; однако, ловкимъ и милымъ отвѣтомъ она избавляетъ себя отъ наказанія и заставляетъ видоизмѣнить законъ.

Фіамметта уже умолкла, но всѣ еще смѣялись надъ неожиданнымъ доводомъ, придуманнымъ Скальцой для возвеличенія знатности Барончи надъ всѣми другими родами; между тѣмъ королева уже приказала разсказывать Филострату, и онъ началъ такъ:

— Достопочтенныя дамы! Прекрасная вещь — умѣть во всѣхъ случаяхъ хорошо говорить, но я считаю еще болѣе прекраснымъ умѣніе говорить въ случаѣ надобности. Этимъ даромъ владѣла одна благородная дама, о которой я намѣренъ разсказать вамъ. Она не только вызывала этимъ смѣхъ и веселье среди слушателей, но и выпуталась даже изъ когтей позорной смерти.

Въ области Прато существовалъ нѣкогда законъ, поистинѣ суровый и достойный порицанія. Этимъ закономъ повелѣвалось сжигать женщину, захваченную мужемъ въ преступныхъ сношеніяхъ съ любовникомъ, совершенно наравнѣ съ тою, которую застали бы отдавшейся кому-либо за деньги. Пока дѣйствовалъ этотъ законъ, случилось, что одна благородная, красивая и вдобавокъ безумно влюбленная дама, по имени Филиппа, была найдена однажды ночью ея мужемъ, Ринальдо де Пульези, въ его собственной спальнѣ, но въ объятіяхъ Ладзарино де Гваццальотри, благороднаго и прекраснаго юноши, страстно влюбленнаго въ донну Филиппу. Увидя это, Ринальдо былъ такъ взбѣшенъ, что едва удержался, чтобы не подбѣжать и не убить ихъ. Если бъ только онъ не опасался за свою участь, то, послѣдовавъ гнѣвному порыву, непремѣнно такъ бы и сдѣлалъ. Но остановленный этимъ соображеніемъ, онъ, однако, не могъ удержаться, чтобы не обратиться къ мѣстному правосудію для выполненія того, что не разрѣшалось ему лично, а именно, для преданія своей жены смерти. Собравъ достаточно необходимыхъ свидѣтельствъ для уличенія своей супруги въ невѣрности, онъ при наступленіи дня, ни съ кѣмъ не совѣтуясь, подалъ обвиненіе противъ нея и заставилъ призвать ее въ судъ. Дама эта, чрезвычайно отважная, какъ обыкновенно бываютъ всѣ истинно влюбленныя, несмотря на то, что многочисленные друзья и родные отговаривали ее отъ этого, рѣшила во что бы то ни стало явиться на судъ, предпочитая лучше раскрыть всю истину и съ твердостью встрѣтить смерть, чѣмъ позорно бѣжать и, вслѣдствіе неявки, жить вѣчно въ изгнаніи, показавъ себя недостойной такого любовника, какимъ былъ юноша, въ объятіяхъ котораго она провела послѣднюю ночь. Въ сопровожденіи многихъ женщинъ и мужчинъ, уговаривавшихъ ее не сознаваться, она явилась передъ подестой и спросила его, съ яснымъ лицомъ и твердымъ голосомъ, чего ему угодно отъ нея. Подеста, взглянувъ на Филиппу и видя, что она очень изящна и красива, а также, судя по ея рѣчи, обладаетъ большимъ мужествомъ, почувствовалъ состраданіе къ ней и сталъ бояться, какъ бы она не проговорилась въ чемъ-нибудь, за что ему пришлось бы, дорожа своею честью, приговорить ее къ смерти.

Однако, не будучи въ состояніи избѣгнуть допроса о томъ, что было заявлено, подеста сказалъ ей:

— Сударыня, вы видите, здѣсь вашъ мужъ Ринальдо; онъ жалуется, говоря, что засталъ васъ въ преступныхъ сношеніяхъ съ другимъ мужчиной; поэтому онъ требуетъ, чтобы я, согласно существующему у насъ закону, покаралъ васъ за это смертью; но я не могу этого сдѣлать, если вы не сознаетесь въ проступкѣ, а потому, обдумайте хорошенько, что вы будете отвѣчать, и скажите мнѣ, справедливо ли то, въ чемъ обвиняетъ васъ мужъ?

Дама, ни мало не смутившись, довольно любезно отвѣчала ему:

— Справедливо, что Ринальдо — мой мужъ и что онъ въ прошлую ночь засталъ меня въ объятіяхъ Ладзарино, въ которыхъ я находилась очень часто, вслѣдствіе истинной и чистой любви, какую я къ нему питаю. Я никогда не стану отрицать этого; но, какъ я увѣрена, вамъ извѣстно, что законы должны быть общими и установляться съ согласія тѣхъ, на кого они распространяются; въ данномъ же случаѣ этого нѣтъ; они стѣсняютъ недобросовѣстнымъ образомъ однѣхъ женщинъ, которыя гораздо лучше мужчинъ могли бы удовлетворить многихъ; кромѣ того, не только ни одна женщина, при проведеніи этого закона, не дала на него согласія, но не была даже къ тому призвана; поэтому онъ справедливо можетъ назваться негоднымъ; если вы желаете быть его исполнителемъ, на пагубу моего тѣла и своей души, такъ это ваше дѣло; но прежде чѣмъ приступать къ обсужденію чего бы то ни было, прошу васъ оказать мнѣ маленькую милость, а именно: спросите у моего мужа, не предоставляла ли я ему полнаго раздолья всякій разъ, когда ему только было угодно, никогда не отказываясь исполнять его желанія.

Ринальдо, не ожидая вопроса подесты, на это немедленно отвѣтилъ, что, разумѣется, жена удовлетворяла всѣ его желанія добровольно, безъ всякой его просьбы.

— Слѣдовательно, — подхватила дама, — спрашиваю я васъ, господинъ подеста, не бралъ ли онъ отъ меня всегда все, въ чемъ нуждался и что ему нравилось. А что же мнѣ приходилось и приходится дѣлать съ тѣмъ, что̀ остается; неужели выбросить собакамъ? Не лучше ли угостить благодарнаго юношу, который любитъ меня больше жизни, чѣмъ потерять это или дать испортиться?

На процессъ столь знатной и извѣстной дамы сошлись почти всѣ жители Прато и, услыхавъ такой милый вопросъ ея, всѣ вдругъ громко разсмѣялись и закричали почти въ одинъ голосъ, что дама права и выражается прекрасно. Прежде чѣмъ разойтись, судьи, по настоянію подесты, видоизмѣнили жестокій законъ и постановили, чтобы онъ примѣнялся только къ тѣмъ женщинамъ, которыя измѣняютъ мужу ради денегъ. Тогда Ринальдо, пристыженный своей глупой затѣей, уѣхалъ изъ суда, а дама, веселая и свободная, словно возставшая изъ костра, съ торжествомъ возвратилась домой.

‎ Фреско уговариваетъ свою племянницу не смотрѣться въ зеркало, если ей не хочется, какъ она говоритъ, видѣть противныя лица.

Новелла, разсказанная Филостратомъ, сначала чуть-чуть уколола стыдомъ сердце слушавшихъ женщинъ, и легкій румянецъ, набѣжавшій на ихъ щечки, подалъ объ этомъ вѣсть; но потомъ, поглядывая одна на другую, они еле могли удержаться отъ смѣха и дослушали ее чуть не съ хохотомъ; когда же она была доведена до конца, королева обратившись къ Эмиліи, велѣла продолжать, и та начала, безпрестанно вздыхая, словно только-что очнулась отъ грезъ.