Между тѣмъ Катерина, слыша грозныя слова отца, бросила соловья и съ горькимъ плачемъ молила отца, чтобы онъ простилъ Ричардо; въ то же время она умоляла Ричардо сдѣлать такъ, какъ хотѣлъ синьоръ Лиціо, чтобы они могли безъ всякаго страха проводить вмѣстѣ такія же ночи, какъ эта.

Но никакихъ особыхъ просьбъ и не требовалось. Съ одной стороны, побуждаемый стыдомъ за свой проступокъ и желаніемъ загладить его, съ другой — страхомъ смерти и въ то же время страстнымъ желаніемъ обладать любимою дѣвушкою, Ричардо совершенно добровольно и безъ всякаго принужденія изъявилъ полную готовность исполнить волю синьора Лиціо. Тогда Лиціо взялъ у своей жены кольцо, передалъ его Ричардо, и тотъ въ ихъ присутствіи обручился съ Катериною. Когда это было сдѣлано, Лиціо и его жена ушли, сказавъ имъ:

— Ну, теперь отдохните; вамъ теперь лучше будетъ еще немножко соснуть.

Когда они вышли, молодые люди вновь обнялись; за ночь они успѣли пройти шесть миль, а теперь присоединили къ нимъ еще двѣ; на этомъ и закончили первый день своего путешествія. Затѣмъ, вставши, Ричардо подробно переговорилъ съ синьоромъ Лиціо и черезъ нѣсколько дней, въ присутствіи родственниковъ и друзей, снова обручился съ дѣвушкой, съ торжествомъ ввелъ ее въ свой домъ и устроилъ свадебный пиръ на славу. Послѣ того они занимались соловьинымъ ловомъ въ свое удовольствіе, когда только вздумается…

‎ Гвидотто да Кремона поручаетъ Джакомино да Павіа свою дочь и умираетъ. Джанноле ди Северино и Мингино ди Минголе оба влюбляются въ нее въ Фаенцѣ и дерутся изъ-за нея. Дѣвушка оказывается сестрою Джанноле и выходитъ замужъ за Мингино.

Слушая исторію о соловьѣ, всѣ дамы такъ дружно хохотали, что даже когда Филострато замолкъ, онѣ все еще не могли удержать смѣха. Когда, наконецъ, всѣ нахохотались досыта, королева сказала:

— Вчера ты насъ вогналъ въ грусть, Филострато, зато сегодня такъ развлекъ , что никто на тебя не пожалуется.

И вслѣдъ затѣмъ, обратившись къ Неифиле, повелѣла ей разсказывать. Та съ веселымъ видомъ начала свою повѣсть.

— Филострато, — сказала она, — забрался съ своимъ разсказомъ въ Романью, и мнѣ тоже хочется куда-нибудь удалиться.

И такъ, повѣдаю вамъ, что нѣкогда въ городѣ Фано жили были два ломбардца, изъ которыхъ одного звали Гвидотто да Кремона, а другого Джакомино да Павіа; оба были пожилые люди, а въ молодости все время служили въ военной службѣ. Передъ своею кончиною Гвидотто, не имѣвшій ни сына, ни родственника или близкаго друга, на котораго могъ бы положиться, кромѣ Джакомино, поручилъ ему свою дочку, десятилѣтнюю дѣвочку, а съ нею вмѣстѣ и все свое имущество, разсказалъ ему о всѣхъ своихъ дѣлахъ и обстоятельствахъ и скончался.

Въ это время городъ Фаенца, передъ тѣмъ долгое время страдавшій отъ войны, началъ поправляться и процвѣтать; вмѣстѣ съ тѣмъ даны были разныя льготы всѣмъ, кто пожелалъ въ него вернуться. Джакомино когда-то живалъ тамъ и довольно хорошо; онъ и вздумалъ вернуться туда со всѣмъ своимъ имуществомъ, захвативъ съ собою дѣвочку, оставленную ему Гвидотто, которую онъ любилъ, какъ свою собственную дочку. Выросши, эта дѣвочка стала первой красавицею во всемъ городѣ, и насколько она была хороша, настолько же благовоспитанна и благонравна. Многимъ она очень нравилась, особенно же усердно ухаживали за ней двое красивыхъ юношей. Оба пламенно влюбились въ нее и изъ взаимной ревности смертельно возненавидѣли другъ друга. Одного изъ нихъ звали Джанноле ди Северино, а другого Мингино ди Минголе.

Дѣвушкѣ было уже пятнадцать лѣтъ, и каждый изъ нихъ охотно женился бы на ней, если бы позволили родители; но такъ какъ этотъ честный путь къ обладанію ею былъ для нихъ закрытъ, то оба всѣми силами ухищрялись какимъ-нибудь инымъ способомъ завладѣть ею. У Джакомино въ домѣ была старая служанка и слуга, по имени Кривелло, человѣкъ очень податливаго нрава. Джанноле подружился съ нимъ, открылся ему въ своей любви и просилъ его помочь удовлетворить его желанія, обѣщая за это очень хорошую награду.

— Видишь ли, — сказалъ ему Кривелло, — я однимъ только могу тебѣ услужить: когда случится, что Джакомино уйдетъ куда-нибудь ужинать, я проведу тебя къ ней; а если мнѣ прямо начать съ ней разговаривать объ этомъ, такъ она и слушать не станетъ. Вотъ, если хоченіь, это я тебѣ обѣщаю и устрою, а тамъ ужь ты самъ дѣлай, какъ знаешь.

Джанноле сказалъ, что ему больше ничего и не надо; на томъ они и согласились.

А Мингино, съ своей стороны, сдружился съ старухою-служанкою и такъ повелъ съ нею дѣло, что та соглашалась передавать отъ него записки дѣвушкѣ; у нихъ тоже состоялся уговоръ, что старуха проведетъ его къ дѣвушкѣ, какъ только Джакомино вечеромъ уйдетъ изъ дома.

Черезъ нѣкоторое время Кривелло устроилъ такъ, что Джакомино отправился вечеромъ ужинать къ одному пріятелю. Кривелло тотчасъ далъ объ этомъ знать Джанноле и предупредилъ его, что когда онъ подастъ извѣстный знакъ, пусть тотъ приходитъ: дверь будетъ открыта. Служанка, ничего не зная объ этомъ, въ свою очередь извѣстила Мингино, что Джакомино дома не будетъ и чтобы Мингино былъ гдѣ-нибудь по близости: онъ увидитъ сигналъ, который она подастъ, и можетъ входить.

Ничего не зная о намѣреніяхъ другъ друга, оба юноши, когда насталъ вечеръ, отправились на свиданіе; но, имѣя подозрѣніе одинъ на другого, взяли съ собою пріятелей и на всякій случай захватили оружіе. Мингино съ своими спутниками въ ожиданіи сигнала засѣлъ въ домѣ одного пріятеля, находившемся по сосѣдству, а Джанноле со своими сталъ поодаль. Когда Джакомино ушелъ, Кривелло и служанка всячески ухитрялись, чтобы выжить другъ друга изъ дома. Кривелло говорилъ старухѣ:

— Чего ты не идешь спать сегодня? Только зря треплешься по дому!

— А ты чего не идешь за бариномъ? Вѣдь ты отужиналъ, чего же еще ждешь? — въ свою очередь говорила ему служанка.

Такъ они и не могли отдѣлаться другъ отъ друга. Кривелло, видя, что пришелъ часъ, о которомъ онъ условливался съ Джанноле, думалъ про себя:

— Что мнѣ на нее смотрѣть? Коли она зашумитъ, такъ долго ли съ нею справиться?

Онъ подалъ условный знакъ и открылъ дверь. Джанноле быстро вошелъ въ домъ съ двумя пріятелями. Дѣвушка сидѣла въ залѣ и шила; они схватили ее и повели. Та сопротивлялась и подняла крикъ, а вслѣдъ за нею закричала и служанка. Мингино также услышалъ тревогу и прибѣжалъ съ своими друзьями. Видя, что дѣвушку влекутъ изъ дома, они выхватили шпаги и крикнули:

— Предатели, смерть вамъ! Что вы дѣлаете? — и принялись разить ихъ ударами шпагъ.

Между тѣмъ на крики выбѣжали сосѣди съ огнемъ и оружіемъ. Всѣ накинулись на похитителей и стали на сторону Мингино. Послѣ продолжительной свалки Мингино отбилъ дѣвушку и вернулъ ее въ домъ Джакомино. Но прежде чѣмъ всѣ разошлись, прибыла стража мѣстнаго правителя, и многихъ изъ толпы арестовали, въ томъ числѣ Мингино, Джанноле и Кривелло, и отвели въ тюрьму.

Когда все успокоилось, вернулся домой Джакомино. Онъ былъ очень опечаленъ этимъ происшествіемъ, но, вникнувъ въ дѣло, нашелъ, что дѣвушка тутъ не виновата. При всемъ томъ ему подумалось, что, во избѣжаніе повторенія такихъ непріятностей, надо по возможности поспѣшить выдать ее замужъ. На другой день родители обоихъ соперниковъ, разузнавъ все дѣло, поняли, что если Джакомино захочетъ предъявить требованія о возмездіи, на которое имѣлъ полное право, то обоимъ юношамъ плохо придется за ихъ покушеніе; они отправились къ Джакомино и усердно просили его, чтобы онъ, ради любви и дружбы къ нимъ, не придавалъ большого значенія проступку неразумныхъ молодыхъ людей; они же, съ своей стороны, готовы были за себя и за юношей дать Джакомино всякое удовлетвореніе, какое только онъ найдетъ нужнымъ отъ нихъ потребовать. Джакомино былъ человѣкъ, не мало потерпѣвшій на своемъ вѣку, отъ природы добрый, и потому отвѣтилъ имъ кратко:

— Господа, если бы я былъ здѣсь у себя дома, а не на чужбинѣ, то и въ такомъ случаѣ изъ дружбы къ вамъ сдѣлалъ бы для васъ все, что только вамъ угодно. Теперь же я только потому обязанъ это сдѣлать, что, въ сущности, обида нанесена не мнѣ, а вамъ же самимъ: вѣдь эта дѣвушка родомъ не изъ Кремоны, и не изъ Павіи, какъ многіе думаютъ, а изъ Фаенцы; а чья она дочь — этого не знаемъ ни я, ни тотъ, кто мнѣ ее поручилъ. Поэтому я съ полною охотою снисхожу на вашу просьбу.

Всѣ эти почтенные люди, слыша, что та дѣвушка — фаентинка, ужасно удивились. Они горячо благодарили Джакомино за его снисходительность, а потомъ просили его разсказать, какъ она ему досталась и откуда ему стало извѣстно, что она фаентинка. Джакомино сказалъ имъ на это:

— У меня былъ товарищъ по службѣ и другъ Гвидотто да Кремона; передъ своею смертью онъ передалъ мнѣ, что, когда здѣшній городъ былъ взятъ императоромъ Фридрихомъ и отданъ на разграбленіе, онъ съ товарищами вошелъ въ одинъ домъ; здѣсь они нашли, что все имущество покинуто хозяевами, которые сами бѣжали; въ домѣ оставалась только одна эта дѣвочка, въ то время бывшая еще двухъ или трехлѣтнимъ ребенкомъ; въ то время какъ онъ всходилъ до лѣстницѣ, она назвала его «папою»; онъ почувствовалъ къ ной жалость, взялъ ее и вмѣстѣ съ разнымъ имуществомъ отвезъ къ себѣ въ Фано. Онъ тамъ умеръ, и передъ кончиною передалъ мнѣ дѣвочку и все свое имущество, поручивъ, чтобы я, когда наступитъ время, выдалъ ее замужъ, а все, что отъ него осталось, далъ бы за нею въ приданое. И вотъ она теперь выросла, а я все еще не отыскалъ ей жениха, который пришелся бы мнѣ по душѣ; между тѣмъ я охотно выдалъ бы ее, во избѣжаніе другого такого же случая, какъ вчерашній.

Въ числѣ пришедшихъ къ нему былъ нѣкто Гвильельмино да Медичина, участвовавшій въ этомъ дѣлѣ вмѣстѣ съ покойнымъ Гвидотто, и очень хорошо знавшій, кому принадлежалъ тотъ домъ, что̀ былъ ограбленъ Гвидотто. Притомъ и собственникъ дома находился въ эту минуту тамъ же. Увидя его, Гвильельмино подошелъ къ нему и сказалъ:

— Бернабуччо, слышишь ты, что говоритъ Джакомино?

— Да, — отвѣчалъ Бернабуччо. — Я теперь вспоминаю, что тогда въ этой свалкѣ я потерялъ дѣвочку, примѣрно такого возраста, какъ сказалъ Джакомино.

— Навѣрное, это она самая и есть, — сказалъ Гвильельмино. — Я помню, что въ то время Гвидотто разсказывалъ, гдѣ онъ былъ при грабежѣ и знаю, что дѣло происходило въ твоемъ домѣ. Постарайся же припомнить, не можешь ли ты узнать дѣвочку по какой-нибудь примѣтѣ; осмотри ее, и увидишь, что это твоя дочка.

Бернабуччо подумалъ и припомнилъ, что у его дѣвочки было пятнышко въ видѣ крестика на лѣвомъ ухѣ, оставшееся отъ нароста, срѣзаннаго незадолго до ея исчезновенія. Онъ подошелъ къ Джакомино и испросилъ, чтобы онъ показалъ ему дѣвушку. Джакомино охотно повелъ его и призвалъ дѣвушку. Только взглянувъ на нее, Бернабуччо рѣшилъ, что видитъ передъ собою ея мать, которая все еще была красавицею. Не довольствуясь этимъ, онъ попросилъ у Джакомино позволенія немножко приподнять волосы дѣвушки надъ лѣвымъ ухомъ, на что тотъ изъявилъ полное согласіе. Бернабуччо, подойдя къ смутившейся дѣвушкѣ, приподнялъ ея волосы и увидѣлъ тотъ самый крестикъ. Тогда онъ призналъ ее за свою дочь, тихо заплакалъ и обнялъ ее, все еще не оправившуюся отъ смущенія. Потомъ, обратившись къ Джакомино, онъ сказалъ:

— Другъ мой, это моя дочь. Гвидотто грабилъ именно въ моемъ домѣ. Тогда впопыхахъ и въ страхѣ моя жена, а ея мать, забыла захватить дѣвочку. А такъ какъ нашъ домъ въ тотъ же день сгорѣлъ, мы тогда (да и потомъ все время) думали, что она погибла въ огнѣ.

Дѣвушка слушала его и, видя, что онъ человѣкъ почтенный и пожилой, повѣрила словамъ его, и чувствуя къ нему тайное влеченіе, упала въ его объятія и вмѣстѣ съ нимъ тихо плакала.

Бернабуччо тотчасъ послалъ за ея матерью и всѣми другими родственниками, братьями и сестрами, показалъ ее имъ всѣмъ и разсказалъ, какъ было дѣло. Джакомино былъ очень доволенъ этимъ. Устроили пиръ горой, и Бернабуччо отвелъ къ себѣ найденную дочку.

Начальникъ города, человѣкъ доброй души, услышавъ про эту исторію и зная, что арестованный Джанноле — сынъ Бернабуччо, и, значитъ, братъ родной дѣвушки, рѣшилъ отнестись къ его проступку съ полнымъ снисхожденіемъ. Онъ переговорилъ съ Бернабуччо и Джакомино, и всѣ вмѣстѣ согласились, чтобы Джанноле и Мингино были выпущены на свободу. Мингино, къ большому удовольствію всей родни, женился на молодой дѣвушкѣ, которую звали Агнесою. Вмѣстѣ съ ними освободили также Кривелло и всѣхъ другихъ, замѣшанныхъ въ это дѣло.

Мингино устроилъ блестящій свадебный пиръ и долгіе годы жилъ съ своею женою въ мирѣ и довольствѣ.

Примѣчанія

‎ Джанни изъ Прочиды захваченъ съ любимой имъ дѣвушкой и обреченъ королемъ Федериго на сожженіе вмѣстѣ съ нею; ихъ привязываютъ къ столбу. Узнанный Руджіери дель Оріа, Джанни избавляется отъ казни и становится мужемъ дѣвушки.

Когда была окончена новелла Неифиле, очень понравившаяся дамамъ, королева приказала Пампинеѣ, чтобы она приготовилась что-либо разсказать. Та, быстро поднявъ свое свѣтлое личико, начала такимъ образомъ:

— Необъятна сила любви, прелестныя дамы; она подвергаетъ любящихъ большимъ затрудненіямъ и неожиданнымъ, страшнымъ опасностямъ. Это можно было понять изъ многихъ примѣровъ, разсказанныхъ какъ сегодня, такъ и въ другіе дни. Тѣмъ не менѣе мнѣ хочется показать это еще разъ въ новеллѣ объ одномъ влюбленномъ юношѣ.

Искія — островъ, весьма близкій къ Неаполю; между прочими жила тамъ одна красивая и очень веселая дѣвушка, по имени Реститута, дочь одного дворянина острова, Марино Болгаро. Болѣе себя и своей жизни любила она одного юношу съ сосѣдняго съ Искіей островка Прочида; звали этого юношу Джанни. Хотя отъ Прочиды до Искіи и былъ цѣлый денъ пути, но онъ не только приходилъ повидать ее, но очень часто, не найдя лодки, отправлялся изъ Прочиды къ Искіи вплавь, чтобы увидать если не ея, такъ по крайней мѣрѣ стѣны ея дома.

Пока длилась эта горячая любовь, случилось разъ, что дѣвушка была лѣтомъ одна-одинешенька на морскомъ берегу и, переходя отъ утеса къ утесу, отщепляла ножемъ отъ скалъ морскія раковины; наконецъ, она очутилась въ разсѣлинѣ между скалъ, гдѣ, ради ли тѣни или ради ключа со студеной водой, находившагося по правую руку, собралось нѣсколько сициліанскихъ юношей, плывшихъ сюда изъ Неаполя на своемъ фрегатѣ. Увидавъ передъ собою прекрасную дѣвушку, которая ихъ еше не замѣчала, и убѣдившись, что она одна, они рѣшили между собой, что надо ее похитить и увезти. За рѣшеніемъ послѣдовало и исполненіе. Какъ она сильно ни кричала, они схватили ее, посадили на судно и помчались. Достигнувъ Калабріи, они стали совѣщаться, кому должна достаться дѣвушка, и вскорѣ каждый захотѣлъ владѣть ею. Не приходя къ согласію и боясь, чтобы не испортить этимъ и всѣхъ дѣлъ своихъ, они уговорились принести ее въ даръ сициліанскому королю Федериго. Онъ былъ тогда молодъ и очень лакомъ до подобныхъ вещей. Приплывъ къ Палермо, они такъ и сдѣлали.

Король, увлеченный ея красотой, привязался къ ней, но будучи довольно немощенъ по природѣ, приказалъ помѣстить ее до поры до времени въ самой великолѣпной постройкѣ своего сада, который назывался Кубой, и здѣсь ей услуживать. Такъ было и сдѣлано.

Но по Искіи пошли большіе толки о похищенной дѣвушкѣ и болѣе всего озабочивало жителей то, что они не могли узнать, кто были похитители. Однако, Джанни, котораго болѣе другихъ это мучило, не ожидая, пока въ Искіи соберутъ свѣдѣнія, развѣдалъ, въ какую сторону отправился корабль похитителей, велѣлъ снарядить себѣ такой же, сѣлъ на него и какъ можно скорѣе проплылъ вдоль всего берега, отъ Минервы до Скалеи, въ Калабріи. Вездѣ онъ разспрашивалъ о дѣвушкѣ; наконецъ, въ Скалеѣ сказали ему, что она увезена сициліанскими моряками въ Палермо. Туда Джанни и направился. Послѣ многочисленныхъ розысковъ онъ узналъ тамъ, что Реститута была отдана королю и стережется имъ въ Кубѣ. Это сильно взволновало Джанни и едва не лишило всякой надежды не только обрѣсти когда-нибудь свою милую, но даже увидать ее.

Однако, удерживаемый любовью, отославъ свой фрегатъ и видя, что никто его не знаетъ, онъ всетаки остался въ Палермо. Часто проходилъ онъ мимо Кубы и разъ удалось ему видѣть ее у окна. Она также его увидала, и оба ужасно обрадовались. Джанни замѣтилъ, что мѣсто тутъ было пустынное, подошелъ къ окну какъ можно ближе, заговорилъ съ Реститутой и освѣдомился у нея, какъ ему устроить, чтобы побесѣдовать съ нею поближе; затѣмъ онъ ушелъ, осмотрѣвъ предварительно мѣстоположеніе. Дождавшись ночи и пропустивъ ея добрую половину, онъ вернулся туда и, цѣпляясь за выступы ограды, на которыхъ не удержались бы и дятлы, проникъ въ садъ; здѣсь онъ нашелъ шестъ и, по наставленію дѣвушки, приставилъ его къ окну, а затѣмъ довольно легко взобрался по этому шесту. Реститута, сознавая, что навѣки погибла ея честь, ради храненія которой она была прежде немного сурова съ Джанни, подумала теперь, что никому не можетъ отдаться болѣе достойнымъ образомъ, чѣмъ ему; поэтому, сообразивъ, что она можетъ научить Джанни освободить ее, Реститута рѣшила удовлетворить всѣ его желанія; поэтому она и оставила окно открытымъ, чтобы Джанни скорѣе могъ проникнуть къ ней.

А Джанни, увидѣвъ раскрытое окно, тихонько влѣзъ въ него и легъ рядомъ съ дѣвушкою… Реститута открыла Джанни всѣ свои намѣренія, болѣе всего умоляя похитить ее отсюда. Джанни отвѣчалъ на это, что онъ ничего не желаетъ сильнѣе и, безъ всякаго сомнѣнія, устроитъ такъ, что въ слѣдующее посѣщеніе увезетъ ее. Послѣ этого, въ величайшемъ восторгѣ, они обнялись и насладились блаженствомъ, выше котораго не можетъ доставить любовь…

Между тѣмъ король, которому Реститута чрезвычайно понравилась съ перваго взгляда, вдругъ вспомнилъ о ней и, чувствуя себя недурно, рѣшилъ, хотя уже близился день, побыть съ ней немного. Съ нѣкоторыми изъ слугъ онъ тихонько направился въ Кубу. Войдя въ покои, онъ велѣлъ настежь раскрыть двери въ комнату, въ которой находилась дѣвушка, и съ зажженнымъ факеломъ вступилъ туда. При видѣ Джанни его сразу охватило такое волненіе и такой ярый гнѣвъ, что онъ не вымолвилъ ни слова, но едва удержался, чтобы не поразить ихъ ножомъ, который носилъ при себѣ; затѣмъ, овладѣвъ собою, онъ рѣшилъ подвергнуть ихъ публичной казни на кострѣ. Обратившись къ одному изъ своей свиты, онъ сказалъ:

— Что ты думаешь объ этой преступной женщинѣ, на которую я возлагалъ всѣ надежды?

Затѣмъ онъ спросилъ, знаетъ ли онъ юношу, который имѣлъ столько дерзости, что явился къ нему во дворецъ для нанесенія такого безчестія и обиды. Спрошенный отвѣчалъ, что не помнитъ, видѣлъ ли его когда-либо. Тогда король взволнованный вышелъ изъ комнаты и повелѣлъ, чтобы двое любовниковъ такъ, какъ застали ихъ, безъ одеждъ, были схвачены, связаны и на разсвѣтѣ привезены въ Палермо. На площади они должны быть привязаны къ столбу, спиною другъ къ другу, и такъ повелѣно было держать ихъ до третьяго часа, чтобы всѣ могли ихъ видѣть; затѣмъ приказано было сжечь ихъ, какъ они того заслужили. Отдавъ такой приказъ, король вернулся въ Палермо, во дворецъ свой, въ состояніи крайняго раздраженія.

Когда король уѣхалъ, многіе разомъ бросились смотрѣть на двухъ влюбленныхъ, и не только ихъ разбудили, но тотчасъ и безъ всякой жалости схватили и перевязали. Легко себѣ представить, какъ опечалались при этомъ Реститута и Джанни и какъ, опасаясь за свою жизнь, принялись они плакать и горевать. По приказу короля, ихъ привезли въ Палермо и привязали къ одному столбу на площади; потомъ передъ ихъ глазами начали складывать хворостъ и разводить огонь, чтобы немедля сжечь ихъ, по повелѣнію короля.

На площадь мгновенно сбѣжались всѣ жители и жительницы Палермо, чтобы поглазѣть на любовниковъ. Мужчины всѣ тянулись поглядѣть на дѣвушку и такъ какъ она была дивно прекрасна и хорошо сложена, то превозносили ее похвалами, а женщины, прибѣжавшія полюбоваться юношей, нахваливали съ своей стороны, что онъ тоже красавецъ и удивительно строенъ. Несчастные же влюбленные, сгорая отъ стыда, стояли съ опущенными головами и оплакивали свою злую участь, съ часу на часъ ожидая лихой кончины среди пламени.

Пока они стояли такъ и пока повсюду оглашалось содѣянное ими преступленіе, узналъ о немъ и Руджіери дель Оріа, чрезвычайно почтенный человѣкъ, занимавшій въ то время постъ королевскаго адмирала. Онъ также пошелъ къ тому мѣсту, гдѣ были привязаны осужденные; явившись сюда, онъ прежде всего взглянулъ на дѣвушку и пришелъ въ восхищеніе отъ ея красоты; затѣмъ, ему случилось взглянуть и на юношу; безъ особеннаго труда онъ узналъ его и, обратившись къ нему, спросилъ, не зовутъ ли его Джанни изъ Прочиды. Джанни, поднявъ голову и признавъ адмирала, отвѣтилъ:

— Да, сударь, я былъ когда-то тѣмъ, о комъ вы спрашиваете, но теперь я здѣсь, чтобы навѣки исчезнуть.

Тогда адмиралъ спросилъ: что же довело его до этого?

— Любовь, — отвѣчалъ Джанни, — и гнѣвъ короля.

Адмиралъ заставилъ его разсказать всѣ подробности и, выслушавъ, какъ было дѣло, хотѣлъ уйти, но Джанни окликнулъ его и сказалъ:

— О, сударь, если можно, выхлопочите мнѣ одну милость у того, по чьему приказу мы тутъ стоимъ.

— Какую? — спросилъ Руджіери.

— Я вижу, — отвѣтилъ Джанни, — что долженъ, и весьма скоро, погибнуть; поэтому прошу вотъ какой милости: я нахожусь здѣсь съ этой дѣвушкой, которую любилъ больше жизни, какъ и она меня; но обращенъ къ ней спиною, какъ и она ко мнѣ; пусть же насъ повернуть лицомъ другъ къ другу, чтобы я, умирая, могъ видѣть ея образъ и отошелъ изъ этого міра утѣшеннымъ!

Руджіери, смѣясь, сказалъ на это:

— Съ удовольствіемъ: я сдѣлаю, ты такъ еще насмотришься на нее, что она тебѣ наскучитъ.

Уходя, Руджіери распорядился, чтобы тѣ, на кого было возложено привести королевскій приказъ въ исполненіе, безъ дальнѣйшихъ повелѣній короля не предпринимали ничего, сверхъ сдѣланнаго; затѣмъ, безъ промедленія, онъ отправился къ королю и, хотя увидѣлъ его въ сильномъ гнѣвѣ, однако, не преминулъ высказать свое мнѣніе, спросивъ его сначала:

— Король, чѣмъ оскорбили тебя два юныхъ существа, которыхъ ты приказалъ сжечь тамъ, на площади?

Король объяснилъ ему.

— Проступокъ, совершониый ими, — продолжалъ Руджіери, — дѣйствительно, заслуживаетъ этого, но не отъ тебя; и если проступки заслуживаютъ наказанія, такъ благодѣянія — награды, не говоря уже о милостяхъ и милосердіи. Знаешь ли ты тѣхъ, что хочешь сжечь?

Король отвѣчалъ отрицательно.

— А я хочу, — сказалъ Руджіери, — чтобы ты узналъ это и увидѣлъ, какъ осторожно надо слѣдовать внушеніямъ гнѣвныхъ порывовъ. Юноша — сынъ Ландольфо изъ Прочиды, родной братъ того самаго Джанни изъ Прочиды, стараніями котораго ты сдѣлался королемъ и властителемъ этого острова. Дѣвушка же — дочь Марина Болгаро, благодаря вліянію котораго держится твоя власть въ Искіи. Вдобавокъ эти молодые люди долго любили другъ друга и, побуждаемые лишь этимъ чувствомъ, а не желаніемъ опозорить твое владычество, совершили грѣхъ (если можно назвать грѣхомъ то, что совершается по любви молодежью); слѣдовательно, ты хочешь предать смерти тѣхъ, кого долженъ бы почтить величайшими почестями и дарами.

Король, услыхавъ это и удостовѣрившись, что Руджіери сказалъ правду, не только не ухудшилъ положенія влюбленныхъ, но и пожалѣлъ о сдѣланномъ; онъ тотчасъ распорядился, чтобы оба осужденные были отвязаны отъ столба и приведены къ нему, что̀ и было исполнено. Узнавъ въ точности о положеніи дѣла, король счелъ нужнымъ загладить нанесенное имъ оскорбленіе почестями и подарками. Облекши молодую чету въ роскошныя одежды и зная объ ихъ обоюдномъ согласіи, онъ повелѣлъ Джанни жениться на дѣвушкѣ, осыпалъ ихъ великолѣпными подарками и сіяющихъ счастьемъ отправилъ домой, гдѣ всѣ съ радостью встрѣтили ихъ. А потомъ они еще долго жили другъ съ другомъ благополучно и счастливо.

‎ Теодоро, влюбленный въ Віоланту, дочь своего господина Америго, дѣлаетъ ее матерью и присуждается къ висѣлицѣ. Когда его влекутъ, бичуя, на казнь, отецъ узнаетъ его и освобождаетъ. Затѣмъ Теодоро беретъ Віоланту въ супруги.

Дамы, внимавшія со страхомъ, будутъ ли сожжены два любовника, развеселились, услыхавъ, что ихъ освободили, и всѣ промолвили: «Слава Богу!». Королева же, видя конецъ, возложила на Лауретту обязанность продолжать, и та весело принялась разсказывать:

— Прекраснѣйшія дамы! Въ то время, какъ Сициліей правилъ добрый король Гвильельмо, на этомъ островѣ жилъ одинъ дворянинъ, по имени Америго, аббатъ изъ Трапани, который между другими мірскими благами далеко не былъ обдѣленъ сыновьями; поэтому ему требовалось всегда много слугъ, и когда пришли съ Востока галеры генуэзскихъ корсаровъ, которые, ограбивъ Арменію, захватили множество отроковъ, онъ купилъ нѣкоторыхъ, принимая ихъ за турокъ. Одинъ изъ нихъ (всѣ прочіе казались пастухами) имѣлъ видъ очень благородный и привлекательный. Звали его Теодоро. Хотя съ нимъ обращались такъ же какъ съ рабомъ, однако, онъ оставался въ домѣ аббата и росъ вмѣстѣ съ его дѣтьми. Болѣе повинуясь природѣ, чѣмъ случайному положенію, онъ сталъ пріобрѣтать хорошія манеры и добрый нравъ; наконецъ онъ до того понравился Америго, что тотъ освободилъ его; считая при этомъ его туркомъ, онъ распорядился окрестить его и назвать Пьетро; затѣмъ Америго сдѣлалъ его своимъ управляющимъ и оказывалъ ему громадное довѣріе.

Какъ росли другія дѣти Америго, такъ подростала съ ними и дочь его Віоланта, прекрасное и нѣжное существо. Пока отецъ собирался выдать ее замужъ, она влюбилась въ Пьетро. Любя его и очень цѣня его нравъ и добрые поступки, она, однако, стыдилась открыться ему, но Амуръ вывелъ ее изъ этого затрудненія: самъ Пьетро, украдкой взглянувъ на нее нѣсколько разъ, такъ увлекся ею, что тогда только и чувствовалъ себя счастливымъ, когда ее видѣлъ; однако, онъ очень боялся, чтобы кто-нибудь этого не замѣтилъ: ему казалось, что онъ поступаетъ нехорошо. Дѣвушка, охотно видѣвшаяся съ нимъ, почувствовала это и, чтобы придать ему болѣе смѣлости, старалась показать, что она очень довольна, какъ это и было въ дѣйствительности. Довольно долго они оставались въ нерѣшимости, какъ высказаться другъ другу, хотя оба этого сильно желали.

Пока они такъ страдали, сжигаемые огнемъ взаимной страсти, судьба словно рѣшилась способствовать, чтобы желаніе ихъ осуществилось, и показала имъ путь, какъ отогнать стѣснявшую ихъ робкую застѣнчивость. У Америго, быть можетъ, за милю отъ Трапани было прелестное имѣніе, которое жена его часто посѣщала, для развлеченія, съ дочерью и другими спутницами. Случилось разъ, поѣхали онѣ туда въ сильный зной, захвативъ съ собою и Пьетро. Пока они гуляли, вдругъ, какъ это мы зачастую видимъ, небо подернулось темными тучами; вслѣдствіе этого дамы всѣмъ обществомъ, чтобы не быть застигнутыми ненастьемъ, поспѣшили возвратиться въ Трапани.

Пьетро былъ молодъ и Віоланта также; поэтому они сильно опередили мать и прочихъ спутницъ, увлекаемые, быть можетъ, любовью не менѣе, чѣмъ боязнью непогоды. Отъѣхавъ отъ матери и отъ всего общества такъ далеко, что тѣ едва были видны, они вдругъ почувствовали, что послѣ частыхъ громовыхъ раскатовъ пошелъ крупнѣйшій градъ. Отставшія дамы укрылись отъ него въ домъ одного крестьянина, а Пьетро съ Віолантой не было иного прибѣжища, кромѣ крошечной, ветхой и полуразвалившейся хижины, въ которой никто уже не жилъ. Здѣсь они пріютились подъ сохранившимся еще обломкомъ крыши. Вслѣдствіе черезчуръ узкаго крова, они по необходимости должны были касаться другъ друга. Это соприкосновеніе было причиной нѣкотораго возбужденія ихъ чувствъ и возникновенія любовной жажды. Первый заговорилъ Пьетро:

— О, если бы Господь устроилъ такъ, чтобы градъ не прекращался, пока я нахожусь въ такомъ положеніи!

— Мнѣ это было бы очень пріятно, — отозвалась Віоланта.

Послѣ этихъ словъ они пожали другъ другу руки, затѣмъ обнялись, потомъ поцѣловались, а градъ все барабанилъ попрежнему; чтобы не разсказывать каждую малость, замѣчу только, что погода прояснилась не раньше, чѣмъ они познали высшія радости любви и условились тайно сходиться другъ съ другомъ. Ненастье прекратилось, и они, подождавъ мать при входѣ въ городъ, возвратились домой.

Затѣмъ не разъ, по осторожному тайному уговору, они сходились другъ съ другомъ, къ великому взаимному утѣшенію. Такъ продолжалось, пока Віоланта не зачала, что было немалымъ огорченіемъ для обоихъ. Она употребляла множество хитростей, чтобы освободиться отъ этого, вопреки естественному ходу дѣла, но никакъ не могла достигнуть цѣли. Тогда Пьетро, опасаясь за собственную жизнь, рѣшилъ бѣжать, о чемъ и сказалъ ей. Она же на это возразила:

— Если ты уѣдешь отъ меня, такъ, будь увѣренъ, я лишу себя жизни.

Пьетро, безмѣрно любившій ее, отвѣчалъ:

— Какже ты хочешь, моя дорогая, чтобы я остался? Твоя беременность откроетъ нашъ проступокъ и тебѣ-то простятъ легко, а я, несчастный, долженъ буду нести кару и за твой грѣхъ, и за свой.

— Пьетро, — возразила дѣвушка, — мой грѣхъ, конечно, обнаружится, но твой, увѣряю тебя, если ты не проговоришься, никогда не откроется!

— Если ты мнѣ это обѣщаешь, — сказалъ ІІьетро, — изволь, я останусь, но, смотри, исполни обѣщаніе!

Віоланта, скрывавшая, насколько возможно, свое положеніе, наконецъ увидѣла, что дольше ей нельзя таиться, и съ громкимъ плачемъ призналась матери, умоляя ее о спасеніи. Та, чрезвычайно огорченная, разбранила ее на чемъ свѣтъ, и захотѣла допытаться, какъ было дѣло. Дѣвушка, чтобы не навлечь бѣды на Пьетро, разсказала ей басню собственнаго сочиненія, облекая истину въ ложныя формы. Почтенная дама повѣрила ей и, чтобы скрыть грѣхъ дочери, отправила ее въ одно изъ своихъ помѣстій.

Здѣсь, когда наступило время разрѣшиться отъ бремени, Віоланта стала кричать, какъ это свойственно женщинамъ; мать и не подумала о томъ, что въ помѣстье можетъ явиться Америго, хотя онъ тамъ почти никогда и не бывалъ. Теперь же, возвращаясь съ соколиной охоты и проходя мимо комнаты, въ которой стонала дочь, онъ, изумившись, вошелъ туда и спросилъ, что́ это значитъ. Мать, видя мужа возвратившимся, встала и съ плачемъ разсказала о случившемся съ ихъ дочерью. Но Америго не такъ легко повѣрилъ выдумкѣ, какъ жена: невозможно, чтобы дочь не знала, кто виновникъ ея положенія, и пожелалъ узнать все; при этомъ онъ сказалъ, что она должна заслужить прощеніе, а не то пусть готовится къ смерти, безъ всякаго милосердія. Жена старалась, насколько была въ силахъ, успокоить его выдуманнымъ объясненіемъ, но это ни къ чему не привело: Америго въ ярости бросился съ обнаженной шпагой на дочь, которая тѣмъ временемъ родила мальчугана, и сказалъ ей:

— Или ты мнѣ откроешь, отъ кого этотъ младенецъ, или умрешь немедля!

Испугавшись смерти, Віоланта нарушила обѣщаніе, данное Пьетро, и разсказала все, что̀ было между нимъ и ею. Услышавъ это, отецъ пришелъ еще въ большую ярость и едва удержался, чтобъ не убить ея; но, высказавъ все, что въ немъ накипѣло подъ вліяніемъ гнѣва, онъ сѣлъ на коня и поѣхалъ въ Трапани, къ нѣкоему Куррадо, капитану королевскихъ войскъ. Онъ разсказалъ про обиду, нанесенную ему Пьетро, попросилъ захватить его врасплохъ и подвергнуть пыткѣ. Тотъ во всемъ и признался подъ пыткой. Черезъ нѣсколько дней онъ былъ приговоренъ капитаномъ къ публичному бичеванію и затѣмъ къ повѣшенію. Чтобы въ одинъ и тотъ же часъ стереть съ лица земли и обоихъ любовниковъ, и ребенка, Америго, не утолившій еще гнѣвъ свой осужденіемъ Пьетро на смерть, всыпалъ яду въ бокалъ вина, взялъ ножъ и далъ все это своему слугѣ, сказавъ при этомъ:

— Ступай съ этимъ къ Віолантѣ и скажи ей отъ моего имени, чтобы она немедленно избрала одну изъ этихъ двухъ смертей — отъ яда или отъ ножа; если она не согласится, то я передъ лицомъ всѣхъ согражданъ прикажу ее сжечь! Исполнивъ это, ты возьмешь сына, рожденнаго ею нѣсколько дней тому назадъ, и размозжишь ему голову объ стѣну, а тѣло бросишь на растерзаніе собакамъ!

Получивъ отъ безжалостнаго отца такой жестокій приказъ относительно дочери и внука, слуга отправился, скорѣе со злыми, чѣмъ съ добрыми намѣреніями.

Осужденный Пьетро долженъ былъ двигаться къ висѣлицѣ подъ ударами полицейскихъ. По желанію ведшихъ всю эту процессію, онъ проходилъ мимо гостинницы, гдѣ остановились три дворянина изъ Арменіи, отправленные армянскимъ царемъ въ Римъ послами, для очень важныхъ переговоровъ съ папой о предстоявшемъ проходѣ войскъ. Они остановились здѣсь, чтобы освѣжиться и отдохнуть день-другой, и при этомъ пользовались, большимъ почетомъ со стороны трапанійскихъ дворянъ, въ особенности же со стороны Америго. Услыхавъ, что мимо нихъ идутъ люди, ведущіе Пьетро, они подошли къ окну взглянуть на шествіе.

Пьетро былъ совершенно обнаженъ выше пояса, а руки его закручены за спину; увидя его, одинъ изъ трехъ пословъ, человѣкъ престарѣлый и очень вліятельный, по имени Финео, увидѣлъ у него на груди большое розовое пятно, не вытравленное, но естественно образовавшееся на кожѣ, въ родѣ тѣхъ, что здѣшнія дамы называютъ розами. Когда онъ увидалъ это, вдругъ ему пришелъ на память его сынъ, который пятнадцать лѣтъ тому назадъ былъ у него похищенъ корсарами близъ Лаяццо, и съ тѣхъ норъ о немъ не было никакихъ вѣстей. Опредѣливъ возрастъ несчастнаго, котораго гнали палками, онъ сообразилъ, что еслибъ сынъ его былъ живъ, то долженъ бы имѣть какъ разъ столько лѣтъ, сколькихъ ему казался юноша. Онъ началъ подозрѣвать по этой родинкѣ, что осужденный, пожалуй, и есть его дитя, и ему пришло въ голову, что если это такъ, то онъ долженъ еще помнить и о своемъ имени, и объ имени отца, и понимать по-армянски; поэтому, когда несчастный приблизился къ нему, онь окликнулъ его:

— Теодоро!

Услыхавъ это имя, Пьетро вдругъ поднялъ голову. Финео, обратившись къ нему по-армянски, спросилъ:

— Откуда ты и чей сынъ?

Полицейскіе, его ведшіе, изъ почтенія къ вліятельной особѣ остановились, а Пьетро отвѣчалъ:

— Я родомъ изъ Арменіи, и сынъ одного тамошняго жителя, по имени Финео; но еще маленькимъ ребенкомъ былъ привезенъ сюда, не знаю самъ, какими-то людьми!

Услыхавъ это, Финео вполнѣ убѣдился, что это и есть его пропавшій сынъ; поэтому съ плачемъ онъ сбѣжалъ внизъ со своими товарищами и бросился обнимать Теодоро. Потомъ Финео снялъ съ себя и набросилъ на него мантію изъ богатѣйшей ткани и попросилъ того, кто велъ Теодоро на позорную смерть, подождать, если можно, немного здѣсь, пока не придетъ ему приказъ, освободить осужденнаго. Тотъ выразилъ полную готовность.

Финео уже зналъ причину, изъ-за которой Теодоро вели на казнь: молва объ этомъ всюду распространилась. Поэтому онъ тотчасъ, со своими друзьями и свитой, отправился къ Куррадо и сказалъ ему:

— Капитанъ, тотъ, кого вы отправляете на смерть, какъ холопа, человѣкъ свободный и мой сынъ; онъ готовъ взять замужъ дѣвушку, которую, какъ говорятъ, обезчестилъ; поэтому, нельзя ли вамъ будетъ помедлить съ выполненіемъ приговора, пока не обнаружится, согласна ли эта дѣвица назвать его своимъ мужемъ.

Куррадо, при извѣстіи, что это сынъ Финео, очень удивился и, стыдясь случайно происшедшей ошибки, призналъ просьбу Финео совершенно справедливой; поэтому онъ немедленно приказалъ возвратить осужденнаго домой, послалъ его къ Америго и сообщилъ обо всемъ.

Америго, считавшій свою дочь и внука погибшими, горько сожалѣлъ о совершенномъ, сознавая, что не умри она, все можно было бы поправить. Тѣмъ не менѣе, онъ велѣлъ бѣжать туда, гдѣ находилась дочь, чтобы отмѣнить свой приказъ, если онъ до сихъ поръ пе исполненъ. Посланный туда засталъ отправленнаго ранѣе слугу Америго; онъ положилъ передъ его дочерью ножъ и ядъ, но такъ какъ она не могла скоро рѣшиться на выборъ, то говорилъ ей грубости и хотѣлъ силой принудить къ рѣшенію. Услыхавъ же о новомъ приказѣ господина, онъ оставилъ Віоланту и, вернувшись къ Америго, разсказалъ ему обо всемъ. Обрадованный Америго отправился туда, гдѣ былъ Финео и, едва сдерживая слезы, оправдывался передъ нимъ, какъ только могъ, во всемъ случившемся; онъ просилъ прощенія, увѣряя, что если Теодоро пожелаетъ взять его дочь замужъ, то онъ съ великой радостью отдастъ ее. Финео съ удовольствіемъ принялъ его оправданія и отвѣтилъ:

— Я желаю, чтобы мой сынъ женился на вашей дочери; а если не захочетъ, такъ пусть исполнятъ приговоръ!

Итакъ, Финео и Америго пришли къ согласію, а Теодоро, попрежнему, то трепеталъ весь, ожидая смерти, то радовался, что нашелъ отца. Но вотъ спросили о его желаніи насчетъ помянутаго плана. Теодоро, услыхавъ, что Віоланта, въ случаѣ его согласія, будетъ его женой, пришелъ въ такой восторгъ, что ему почудилось, будто изъ ада онъ прыгнулъ прямо въ рай. Онъ сказалъ, что для него это будетъ величайшей наградой и что обоимъ такое рѣшеніе совершенно по сердцу.

Тогда пошли къ Віолантѣ узнать ея волю. Она, услыхавъ о происшедшемъ съ Теодоро и ожидающемъ его впереди, хотя и чувствовала себя несчастнѣйшею женщиною въ свѣтѣ, приговоренною къ смерти, повѣрила до нѣкоторой степени принесенному извѣстію, повеселѣла немного и отвѣчала, что если она можетъ поступить по собственному желанно, такъ для нея нѣтъ ничего отраднѣе, какъ стать женою Теодоро; во всякомъ случаѣ, она исполнитъ, что ей прикажетъ отецъ.

Такимъ образомъ при полномъ согласіи обоихъ, Віоланта была объявлена невѣстой и по этому случаю былъ устроенъ роскошный пиръ, къ великому удовольствію всѣхъ согражданъ. Оправившись и отдавъ кормить своего малютку-сына, невѣста черезъ короткое время стала еще красивѣе, чѣмъ раньше. Вставъ послѣ родовъ, она отправилась навстрѣчу къ Финео, который долженъ былъ возвратиться изъ Рима, и оказала ему такое же почтеніе, какъ отцу. Финео, до-нельзя довольный такой милой снохой, устроилъ грандіозное празднество и справилъ ихъ свадьбу. Онъ принялъ Віоланту, какъ дочь, и всегда съ нею такъ обходился.

Черезъ нѣсколько дней его сынъ, Віоланта и крохотный внучекъ сѣли на корабль и отправились съ Финео въ Лаяццо, гдѣ любящая чета проживала въ мирѣ до тѣхъ поръ, пока длилась ихъ жизнь.

‎ Настаджо дельи Онести любить нѣкую Траверсари и тратитъ на нее всѣ свои богатства, но не добивается взаимности. По настоянію родныхъ, онь уѣзжаетъ въ Кьясси и видитъ здѣсь всадника, преслѣдующаго дѣвушку, убивающаго ее и отдающаго на растерзаніе собакамъ. Затѣмъ онъ приглашаетъ своихъ родственниковъ и любимую имъ женщину на обѣдъ. Она видитъ, какъ раздираютъ опятъ дѣвушку-призракъ, и боясь подобнаго же исхода, выходитъ замужъ за Настаджо.

Когда Лауретта умолкла, то начала, по приказу королевы, Филомена:

— Милыя дамы! Такъ какъ намъ предписано милосердіе, то божественное правосудіе сурово, караетъ проявляемую вами жестокость; чтобы показать вамъ это и дать поводъ совершенно отказаться отъ жестокаго обращенія, мнѣ хочется разсказать вамъ новеллу, очень трогательную и въ то же время занимательную.

Въ Равеннѣ, старѣйшемъ городѣ Романьи, жило прежде не мало благородныхъ и знатныхъ людей, а между ними одинъ юноша, по имени Настаджо дельи Онести. По смерти своего отца и одного изъ своихъ дядей, онъ остался обладателемъ несмѣтныхъ богатствъ; какъ это бываетъ съ неженатыми юношами, онъ влюбился въ дочь нѣкоего Паоло Траверсари, дѣвушку гораздо родовитѣе его, и не терялъ надежды добиться ея взаимности. Однако, всѣ его непрестанныя любезности, отличавшіяся тонкимъ вкусомъ, не только не помогали ему, но какъ будто даже вредили: до того сурово, жестоко и непривѣтливо относилась къ нему любимая дѣвушка. Вслѣдствіе ли рѣдкой своей красоты или знатности, она такъ сдѣлалась высокомѣрна и пренебрежительна, что ни онъ и ничто, нравившееся раньше, не доставляло ей болѣе удовольствія.

Настаджо было до того тяжело, что отъ горя онъ не разъ съ тоской подумывалъ, не наложить ли на себя руки, но удержался. Не разъ онъ пытался совершенно пренебречь гордою красавицею или возненавидѣть ее, если можно такъ же, какъ она его. Но напрасно онъ задавался такими рѣшеніями; чѣмъ менѣе, казалось, оставалось у него надежды, тѣмъ болѣе усиливалась любовь къ ней.

Итакъ, юноша продолжалъ безумно любить и тратить свои средства на жестокую красавицу. Нѣкоторые изъ его друзей и родственниковъ, увидѣвъ, что такъ онъ погубитъ и себя, и все свое богатство, не разъ просили его и совѣтовали, чтобъ онъ уѣхалъ изъ Равенны на нѣкоторое время въ какое-нибудь другое мѣсто; такимъ образомъ онъ охладилъ бы любовный пылъ и сократилъ бы расходы. Настаджо постоянно смѣялся надъ ихъ совѣтами; но такъ какъ они все настаивали, онъ не могъ больше отговариваться и сказалъ, что послушаетъ ихъ. Послѣ большихъ приготовленій, словно собираясь во Францію, Испанію, или въ другую какую-либо далекую страну, онъ сѣлъ на коня и, въ сопровожденіи многихъ друзей своихъ, отъѣхалъ, можетъ быть, за три мили отъ Равенны въ мѣстечко, называемое Кьясси. Приказавъ тутъ устроить палатки и бараки, онъ сказалъ сопровождавшимъ его людямъ, что намѣревается сдѣлать привалъ, а они пусть возвращаются въ Равенну.

Оставшись въ Кьясси, онъ сталъ вести привольнѣйшую и роскошнѣйшую жизнь, какую едва ли когда-либо кто-нибудь велъ, и приглашалъ по обыкновенію то однихъ, то другихъ къ себѣ на ужинъ или на обѣдъ. Такъ онъ и прожилъ въ Кьясси чуть не до начала мая. Была прекрасная пора, и вотъ снова онъ сталъ задумываться о жестокой возлюбленной. Онъ попросилъ всѣхъ, его окружавшихъ, оставить его одного, чтобы вполнѣ предаться мечтамъ о ней. Идя задумчиво, нога за ногу, онъ незамѣтно дошелъ до сосновой рощи. Было въ это время болѣе пяти часовъ пополудни, и онъ добрыхъ полмили прошелъ по сосновой рощѣ, не думая ни объ ѣдѣ, ни о чемъ другомъ, какъ вдругъ ему показалось, что онъ слышитъ пронзительнѣйшій плачъ и громкіе вопли, испускаемые какою-то женщиной. Очнувшись отъ сладкихъ грезъ, онъ поднялъ голову, взглянуть, что̀ тамъ такое, и удивился, увидѣвъ себя въ рощѣ. Мало этого, взглянувъ передъ собою, онъ замѣтилъ, какъ черезъ довольно густую чащу кустарниковъ и терна бѣжитъ прямо къ тому мѣсту, гдѣ онъ находился, удивительной красоты дѣвушка, совершенно нагая, съ распущенными волосами и вся исцарапанная вѣтвями и колючками; она плакала и громко молила о пощадѣ; по обѣимъ сторонамъ отъ нея онъ увидалъ двухъ громадныхъ, свирѣпѣйшихъ псовъ, которые бѣшено мчались за нею и, ежеминутно настигая ее, яростно хватали зубами; позади дѣвушки скакалъ на ворономъ конѣ темный всадникъ, съ искаженнымъ отъ злобы лицомъ, въ страшныхъ и оскорбительныхъ выраженіяхъ грозившій ей смертью и потрясавшій копьемъ.

Все это наполнило душу Настаджо и изумленіемъ, и страхомъ, а вслѣдъ затѣмъ и состраданіемъ къ бѣдной женщинѣ. У него явилось желаніе освободить ее отъ такой муки и избавить, если возможно, отъ смерти, но, не имѣя подъ рукою оружія, онъ схватилъ сукъ отъ дерева, вмѣсто палки, и началъ имъ дѣйствовать противъ собакъ и всадника! Однако, послѣдній, увидавъ это, закричалъ ему издалека:

— Не мѣшайся, Настаджо, предоставь собакамъ и мнѣ выполнить то, что заслужила эта негодная женщина!

Бри этихъ словахъ собаки неистово впились въ бока женщины и остановили ее, а всадникъ, подъѣхавъ къ ней, слѣзъ съ коня. Подошелъ къ нимъ также Настаджо и сказалъ:

— Я не знаю, кто ты, хотя ты меня и знаешь, но говорю тебѣ, что ужасная низость вооруженному всаднику убивать нагую женщину и травить ее собаками съ обѣихъ сторонъ, словно она дикій звѣрь; разумѣется, я буду защищать ее, сколько могу!

Но всадникъ возразилъ на это:

— Настаджо, я былъ твоимъ землякомъ и видѣлъ тебя еще крохотнымъ мальчуганомъ, когда я (меня звали Гвидо дельи Анастаджи) влюбился въ нее еще гораздо сильнѣе, чѣмъ ты теперь въ Траверсари. Но вслѣдствіе ея надменности и жестокости, страданія мои дошли до того, что однажды я, вотъ этимъ самымъ копьемъ, которое ты видишь у меня въ рукѣ, съ отчаянія закололъ себя и осужденъ теперь на вѣчныя муки. Однако, прошло немного времени, какъ эта женщина, очень радовавшаяся моей смерти, скончалась сама и въ наказаніе за свою жестокость и злорадство надо мною — такъ какъ, не считая этого за грѣхъ, она не покаялась — была по заслугамъ осуждена на вѣчныя адскія муки. Когда она сошла въ преисноднюю, то ей и мнѣ было назначено общее наказаніе: ей бѣжать предо мною, а мнѣ, нѣкогда такъ любившему ее, преслѣдовать, точно смертельнаго врага, а не обожаемую женщину. Всякій разъ, настигая ее, я долженъ тѣмъ самымъ копьемъ, которымъ убилъ себя, поразить ее и, вскрывъ ея тѣло, исторгнуть ея жестокое, холодное сердце, въ которое никогда не имѣли доступа ни любовь, ни жалость, вынувъ его вмѣстѣ съ другими внутренностями, я, какъ ты сейчасъ увидишь, бросаю его на съѣденье собакамъ. Затѣмъ проходитъ немного времени, и она, по опредѣленію Божественнаго правосудія и всемогущества, снова воскресаетъ, какъ будто она не умирала, и снова начинаетъ свое мучительное бѣгство, а собаки и я опять преслѣдуемъ ее. Каждую пятницу, въ этотъ часъ, мнѣ случается настигать ее здѣсь, и я растерзываю ее, какъ ты это увидишь. Не думай, чтобы и въ другіе дни мы отдыхали, но я настигаю ее тогда въ иныхъ мѣстахъ, гдѣ она лелѣяла жестокіе замыслы противъ меня или приводила ихъ въ исполненіе. Сдѣлавшись такимъ образомъ изъ обожателя врагомъ, я долженъ преслѣдовать ее теперь столько же лѣтъ, сколько мѣсяцевъ она была ко мнѣ жестокой; поэтому дай мнѣ выполнить предписанное Божественнымъ правосудіемъ и не вздумай противиться тому, чего ты отвратить не можешь!

Тутъ Настаджо совсѣмъ оробѣлъ, и чуть не каждый волосокъ у него поднялся дыбомъ. Онъ отступилъ назадъ и, глядя на бѣдную дѣвушку, съ трепетомъ сталъ ожидать, что сдѣлаетъ всадникъ. Тотъ, окончивъ свои объясненія, какъ разъяренный звѣрь, бросился на нее съ копьемъ въ рукѣ; крѣпко схваченная двумя псами, она упала передъ нимъ на колѣни, моля о пощадѣ, но онъ изо всей силы поразилъ ее въ самую средину груди, такъ что остріе показалось съ другой стороны. Лишь только женщина почувствовала этотъ ударъ, какъ упала ничкомъ, съ плачемъ и воплями, но всадникъ выхватилъ ножъ, вскрылъ имъ ея внутренности и, вытащивъ сердце со всѣмъ, что̀ къ нему прилегало, бросилъ его собакамъ, которыя съ необыкновенной алчностью сейчасъ же его съѣли. Но прошло самое короткое время, и женщина снова, какъ будто ни въ чемъ не бывало, вскочила и снова пустилась бѣжать по направленію къ морю, а собаки погнались за нею, безпрестанно хватая ее. И снова всадникъ сѣлъ на коня, схватилъ свое копье и помчался въ погоню; вскорѣ они такъ отдалились, что Настаджо не въ состояніи былъ ихъ различить.

Послѣ такого зрѣлища онъ долгое время стоялъ неподвижно, охваченный не то жалостью, не то страхомъ; но черезъ нѣсколько времени ему пришла мысль, что это видѣніе можетъ ему очень помочь, разъ оно повторяется каждую пятницу; поэтому, замѣтивъ мѣсто, онъ вернулся къ своимъ домашнимъ, а затѣмъ, когда счелъ нужнымъ, послалъ еще за другими родными и друзьями и сказалъ имъ:

— Вы долго меня побуждали отстать отъ любви къ этой губительницѣ и положить конецъ моимъ тратамъ. Я готовъ это сдѣлать, если только вы добьетесь для меня одной милости, а именно: устройте такъ, чтобы въ слѣдующую пятницу пришелъ ко мнѣ обѣдать Паоло Траверсари съ женою и дочерью, всѣми ихъ родственниками и другими гостями, какими вамъ угодно; для чего я этого хочу, вы тогда увидите.

Имъ показалось, что слѣдуетъ исполнить эту довольно скромную просьбу, и, вернувшись въ Равенну, пригласили въ должное время тѣхъ, кого Настаджо желалъ видѣть; хотя трудненько было привести дѣвушку, любимую Настаджо, однако, и она пошла за другими.

Настаджо велѣлъ приготовить великолѣпный обѣдъ и разставить столы подъ соснами, вокругъ того мѣста, гдѣ видѣлъ раньше терзаніе жестокой дѣвушки. Усаживая мужчинъ и женщинъ, онъ подстроилъ такъ, что любимой дѣвушкѣ пришлось сидѣть какъ разъ напротивъ того мѣста, гдѣ должно было показаться видѣніе.

Собирались подавать послѣднее блюдо, какъ вдругъ всѣ услыхали отчаянный вопль преслѣдуемой дѣвушки. Каждый былъ пораженъ этимъ и спрашивалъ, что оно значитъ, но никто не могъ объяснить. Всѣ встали, выпрямились и, разглядывая, что̀ бы это могло быть, увидали вскорѣ и плачущую дѣвушку, и всадника, и собакъ; вскорѣ они уже были среди пирующихъ. Всѣ стали громко негодовать и на собакъ, и на всадника, и многіе устремились помочь дѣвушкѣ; но рыцарь, обратившись къ нимъ съ такою же рѣчью, какъ къ Настаджо, не только заставилъ ихъ отступить, но и наполнилъ ихъ души изумленіемъ и страхомъ. Затѣмъ онъ сдѣлалъ то же, что и въ прошлый разъ. Сколько ни было за столомъ женщинъ — а тутъ было не мало родственницъ какъ плачущей дѣвушки, такъ и всадника, которыя помнили о любви его и кончинѣ — всѣ онѣ до того жалобно плакали, словно это совершалось надъ ними самими.

Когда все было доведено до конца, когда скрылась и дама, и всадникъ, между свидѣтелями этого видѣнія возникло множество разнообразныхъ толковъ. Но едва ли не больше другихъ перепугана была любимая Настаджо жестокая дѣвушка, вполнѣ отчетливо все видѣвшая и слышавшая. Сознавъ, что ее это болѣе касается, чѣмъ кого бы то ни было, она вспомнила о жестокости, которую проявляла къ Настаджо; ей ужъ казалось, что она бѣжитъ передъ его гнѣвнымъ призракомъ, а собаки рвутъ ее съ боковъ. Ее обуялъ такой страхъ, что, пока этого не случилось, она воспользовалась первымъ же случаемъ (представившимся въ тотъ же вечеръ) чтобы, смѣнивъ ненависть на любовь, тайно подослать къ Настаджо свою довѣренную служанку. Отъ имени своей госпожи попросила она юношу, чтобы онъ не сердился и явился къ ней: она готова исполнить все, что ему будетъ угодно. На это Настаджо отвѣчалъ, что ему чрезвычайно пріятно такое извѣстіе, но если его дама согласится, онъ хочетъ исполнить свое желаніе, не оскорбляя ея чести, т. е. взять ее замужъ. Зная, что за ней одной задержка относительно брака съ Настаджо, она дала ему свое согласіе. Потомъ сама явилась съ этимъ извѣстіемъ къ отцу съ матерью и сказала, что будетъ рада пойти замужъ за Настаджо. Тѣ остались этимъ очень довольны, и въ первое же воскресенье Настаджо женился на ней, отпраздновалъ свадьбу и долго пресчастливо жилъ съ нею.

Страшное видѣніе породило не одно это доброе слѣдствіе, нѣтъ, всѣ равеннскія женщины до того имъ встревожились, что съ тѣхъ поръ стали гораздо податливѣе къ желаніямъ мужчинъ, чѣмъ прежде.

‎ Федериго дельи Альбериги любитъ, но не любимъ, и чахнетъ, разоряясь на ухаживаніе. У него остается одинъ лишь соколъ, котораго онъ, не имѣя ничего другого, подаетъ на обѣдъ своей дамѣ, когда она приходитъ къ нему въ гости. Узнавъ это, она перемѣняетъ отношеніе къ нему, выходитъ за него замужъ и дѣлаетъ его богачемъ.

Новелла Филомены была окончена; королева замѣтила, что остается только одинъ Діонео, вслѣдствіе его привилегіи, и потому весело заявила:

— Теперь приходится разсказывать мнѣ, и я, дорогія дамы, охотно разскажу вамъ новеллу, похожую отчасти на предыдущую; вы не только узнаете изъ нея, какую власть имѣетъ ваша любовь надъ благороднымъ сердцемъ, но и пріучитесь, по собственному побужденію, давать награду, когда это нужно, не предоставляя всегда этого судьбѣ, которая даритъ неразборчиво, и, какъ часто случается, весьма несоразмѣрно.

Вы должны, вѣроятно, знать, что Коппо Доменики изъ Боргезе, жившій въ нашемъ городѣ, а, можетъ быть, и теперь еще живущій, былъ человѣкъ уважаемый и очень вліятельный, благодаря гораздо болѣе своему нраву и достоинствамъ, чѣмъ благородному происхожденію. Это — свѣтлая личность, достойная немеркнущей славы; будучи уже на склонѣ лѣтъ, онъ зачастую любилъ потолковать со своими сосѣдями и другими о старинныхъ дѣяніяхъ. Объ этомъ онъ умѣлъ говорить съ бо̀льшей послѣдовательностью и краснорѣчіемъ, чѣмъ кто бы то ни было, и память имѣлъ рѣдкую. Въ числѣ другихъ своихъ прекрасныхъ повѣстей онъ часто разсказывалъ, какъ жилъ нѣкогда во Флоренціи одинъ юноша, по имени Федериго, сынъ Филиппа Альбериги. Турнирами и ухаживаніями онъ прославился болѣе всѣхъ юношей въ Тосканѣ и, какъ это часто случается съ благородными людьми, влюбился въ одну знатную даму, по имени Джованну, которая считалась въ то время одной изъ самыхъ красивыхъ и граціозныхъ женщинъ во Флоренціи. Чтобы снискать ея любовь, онъ устраивалъ безпрестанно процессіи, турниры, задавалъ пиры, подносилъ подарки и безразсудно проматывалъ свое состояніе; но дама была не менѣе добродѣтельна, чѣмъ прекрасна, и не обращала никакого вниманія ни на то, что̀ ради нея дѣлалось, ни на того, кто это дѣлалъ.

Итакъ, Федериго тратилъ не мало, а ничего не пріобрѣталъ; поэтому, какъ обыкновенно бываетъ съ людьми легкомысленными, средства его истощились, и онъ сталъ бѣднякомъ: кромѣ маленькаго имѣньица, на доходы съ котораго онъ жилъ крайне скудно, да еще чуднаго сокола у него ничего не осталось. Любя свою даму сильнѣй, чѣмъ когда-либо, но не будучи въ состояніи жить въ городѣ такъ, какъ ему хотѣлось бы, онъ переселился въ Кампи, гдѣ находилось его помѣстье, и занимался здѣсь, по мѣрѣ возможности, соколиной охотой. Не обращаясь ни къ кому за помощью, онъ терпѣливо переносилъ свою бѣдность.

Когда Федериго дошелъ до послѣдней крайности, случилось, что захворалъ мужъ Джованны и, чувствуя приближеніе смерти, написалъ завѣщаніе. Будучи очень богатъ, онъ назначилъ своимъ наслѣдникомъ подростка-сына, а послѣ него, если бы случилось, что сынъ умеръ безъ законныхъ наслѣдниковъ, должна была, по желанію Федериго, наслѣдовать Джованна. Затѣмъ онъ скончался.

Итакъ, Джованна осталась вдовой и, по обычаю нашихъ дамъ, отправилась на этотъ годъ со своимъ мальчуганомъ въ деревню, въ одно изъ своихъ имѣній, находившееся невдалекѣ отъ усадьбы Федериго; сынъ Джованны сблизился съ сосѣдомъ и сталъ забавляться охотой съ соколами и собаками. Часто видя, какъ летаетъ соколъ Федериго, мальчикъ очень восхищался имъ и сильно хотѣлъ бы имѣть его, но не рѣшался просить, зная, какъ онъ дорогъ Федериго.

Пока дѣло шло такимъ образомъ, случилось, что мальчикъ захворалъ. Мать была этимъ очень опечалена, такъ какъ другихъ дѣтей у нея не было и любила она его всѣми силами души. Цѣлые дни она просиживала у его постели, не переставая ободрять его, и часто спрашивала, не хочетъ ли онъ чего-нибудь: если только это возможно достать, она, конечно, ухитрится исполнить его желаніе. Мальчикъ, не разъ слыша подобныя предложенія, сказалъ однажды:

— Мама, если вы устроите такъ, чтобы мнѣ достался соколъ Федериго, то я навѣрное скоро поправлюсь!

Услыхавъ это, мать немного задумалась и начала соображать, какъ ей это сдѣлатъ; она знала, что Федериго давно уже любитъ ее, но никогда не получалъ отъ нея въ отвѣтъ ни единаго взгляда; поэтому она сказала себѣ: «Какже мнѣ послать или пойти къ нему просить этого сокола, который, какъ я слышала, лучшій изъ летавшихъ когда-либо по воздуху и, кромѣ того, поддерживаетъ его существованіе? Вѣдь у меня совѣсти не хватитъ отнять у благороднаго человѣка послѣднюю его утѣху.

Занятая такими размышленіями, Джованна, хотя и была вполнѣ увѣрена, что достанетъ сокола, если попроситъ, но всетаки, не зная, на что рѣшиться, она не отвѣчала сыну ни слова. Наконецъ, любовь къ нему до такой степени охватила ее, что она рѣшила, ради его удовлетворенія, не послать, а что̀ бы тамъ ни случилось, отправиться самой къ Федериго и добыть отъ него сокола. Тогда она отвѣтила:

— Соберись съ духомъ, сыночекъ, и постарайся выздоровѣть, хоть насильно, а я обѣщаю тебѣ завтра же сходить къ Федериго и выпросить тебѣ сокола.

Дитя до того обрадовалось этому, что въ тотъ же день почувствовало себя лучше.

По утру дама, въ сопровожденіи еще одной женщины, направилась, въ видѣ прогулки, къ маленькому домику Федериго, гдѣ попросила его вызвать. Такъ какъ сезонъ еще не наступилъ и охотиться въ эти дни еще не полагалось, то Федериго находился въ своемъ саду и заканчивалъ тамъ кое-какія работы. Услышавъ, что Джованна спрашиваетъ его у дверей, онъ очень удивился и радостно побѣжалъ къ ней. Она же, видя его идущимъ навстрѣчу, поднялась съ чисто женской привѣтливостью и, когда Федериго почтительно ей поклонился, сказала ему:

— Здравствуй, Федериго, я пришла сюда вознаградить тебя за потери, которыя ты понесъ, любя меня больше, чѣмъ слѣдовало. Награда заключается въ томъ, что я намѣрена вмѣстѣ съ моей спутницей пообѣдать у тебя сегодня запросто!

На это Федериго смиренно отвѣчалъ ей:

— Ни о какихъ потеряхъ, когда-либо понесенныхъ изъ-за васъ, я не помню, а помню только о счастьѣ; и если я чего-нибудь когда-либо стоилъ, то лишь благодаря вашимъ достоинствамъ и любви, которую я къ вамъ питаю; ваше великодушное посѣщеніе для меня теперь дороже того, если бы мнѣ снова можно было тратить столько, сколько я тратилъ прежде: вѣдь вы пришли въ гости къ бѣдняку.

Сказавъ это, онъ смущенно принялъ ее въ своемъ жилищѣ, а затѣмъ повелъ въ садъ; такъ какъ некому было занимать дамъ, онъ сказалъ:

— Здѣсь нѣтъ никого другого; такъ пусть эта добрая женщина, жена того рабочаго, побудетъ пока съ вами, а я пойду распорядиться по хозяйству.

Хотя бѣдность его достигла послѣднихъ предѣловъ, всетаки онъ до сихъ поръ не сознавалъ, въ какую нужду поставила его безпорядочная трата денегъ. Въ это же утро, не найдя у себя ничего, чтобы съ честью принять даму, изъ любви къ которой угощалъ безчисленное множество людей, Федериго вполнѣ ощутилъ свою бѣдность. Тоскуя безмѣрно, проклиная себя и свою злую долю, онъ метался, какъ бѣшеный, то туда, то сюда, не находя ни денегъ, ни вещей для заклада, а между тѣмъ часъ уже былъ поздній и ему очень хотѣлось почтить чѣмъ-нибудь благородную даму; просить же онъ не хотѣлъ не только у постороннихъ, но даже у своего рабочаго. Вдругъ ему попался на глаза его дорогой соколъ; онъ увидалъ его на жердочкѣ, въ чуланѣ. Не видя никакого иного прибѣжища, онъ схватилъ своего любимца и, найдя достаточно жирнымъ, подумалъ, что это будетъ достойнымъ угощеніемъ для такой дамы; не раздумывая долго, Федериго свернулъ ему шею и живо приказалъ служанкѣ ощипать птицу, выпотрошить и, вздѣвъ на вертелъ, хорошенько зажарить. Накрывъ столъ бѣлоснѣжною скатертью, которая у него еще оставалась, Федериго съ сіяющимъ лицомъ вернулся въ садъ къ дамѣ и сказалъ, что приготовилъ ей пообѣдать, чѣмъ Богъ послалъ. Тогда дама встала со своею подругой и пошла къ столу; не зная, что̀ онѣ кушаютъ вмѣстѣ съ Федериго, который съ величайшимъ радушіемъ угощалъ ихъ, гостьи пообѣдали добрымъ соколомъ.

Вставъ изъ-за стола и посидѣвъ у Федериго еще немного въ пріятной бесѣдѣ, дама рѣшила, что пора сказать ему, зачѣмъ она явилась; поэтому, ласково обратившись къ хозяину, Джованна начала такъ:

— Федериго, вспомни о своей прошлой жизни и о моемъ честномъ отношеніи къ тебѣ, которое ты почему-то считалъ черствостью и жестокостью. Я нисколько не сомнѣваюсь, что ты долженъ удивиться моей притязательности, когда узнаешь, зачѣмъ я, главнымъ образомъ, пришла сюда; но если бы у тебя были дѣти, если бы ты могъ знать, до чего бываетъ сильна любовь къ нимъ, то, мнѣ кажется, ты бы навѣрное, хотя отчасти, извинилъ меня; однако, у тебя дѣтей нѣтъ, а у меня всего одинъ сынъ, и я не могу, слѣдовательно, подлежать даже общимъ законамъ относительно другихъ матерей. Подъ вліяніемъ именно такой силы мнѣ и приходится теперь, противъ собственной воли, противъ всякаго приличія и долга, просить тебя о подаркѣ, который, я знаю, для тебя очень дорогъ, и вполнѣ справедливо, такъ какъ у тебя нѣтъ иной отрады, и твоя злая доля не оставила тебѣ никакого другого утѣшенія и поддержки. Этотъ подарокъ — твой соколъ, котораго мой сынъ такъ страстно хочетъ имѣть, что если я его не принесу мальчику, то боюсь, какъ бы постигшая его болѣзнь не ухудшилась и какъ бы мнѣ не пришлось потерять его; поэтому заклинаю тебя не любовью, которую ты ко мнѣ чувствуешь и которая тебя ни къ чему не обязываетъ относительно меня, но твоимъ великодушіемъ, которое обнаруживалось во всевозможныхъ любезностяхъ болѣе, чѣмъ у кого другого. Не согласишься ли ты дать мнѣ сокола, чтобъ я могла сказать, что твоимъ подаркомъ сохранила жизнь своему сыну и навѣки обязана этимъ тебѣ?

Федериго, услыхавъ, о чемъ проситъ дама, и чувствуя, что не въ силахъ услужить ей, такъ какъ только-что угостилъ ее соколомъ, зарыдалъ въ ея присутствіи и ни слова не могъ ей отвѣтить. Видя его плачущимъ, дама сначала подумала, что онъ горюетъ, конечно, о предстоящей разлукѣ съ своимъ добрымъ соколомъ, и чуть не сказала, что не хочетъ подарка; однако, удержавшись, она подождала, что̀ Федериго отвѣтитъ, наплакавшись. Наконецъ онъ заговорилъ:

— Синьора, послѣ того, какъ Богу было угодно, чтобы я обратилъ всю свою любовь на васъ, во многомъ судьба была ко мнѣ враждебна и я сѣтовалъ на нее, но все это было ничто въ сравненіи съ тѣмъ, что она теперь со мной сдѣлала: этого я никогда не прощу ей. Подумать только: вы пришли въ мою жалкую хижину, куда не удостоивали заглядывать, пока я былъ богатъ, и хотите отъ меня лишь ничтожнаго дара; но судьба такъ распорядилась, что я не могу вамъ дать его, а почему это невозможно, я объясню вкратцѣ: услыхавъ, что вы, какъ бы въ награду, хотите со мной отобѣдать, я, думая о вашей знатности и великихъ достоинствахъ, счелъ подобающимъ и должнымъ угостить васъ чѣмъ-нибудь самымъ дорогимъ, что у меня есть, какъ это вообще дѣлается и для другихъ особъ; поэтому, вспомнивъ о соколѣ, котораго вы теперь просите у меня, и о его добрыхъ качествахъ, я счелъ его достойнымъ для васъ блюдомъ, и вотъ сегодня онъ былъ передъ вами зажаренный на тарелкѣ. Я думалъ, что далъ ему наилучшее назначеніе. Теперь же, слыша, что вы желаете получить его въ иномъ видѣ, мнѣ такъ стало горько отъ невозможности услужить вамъ, что я врядъ ли когда-нибудь успокоюсь!