‎ Мазетто изь Лампореккіо притворяется нѣмымъ, поступаетъ садовникомъ въ женскій монастырь, и тамъ дѣлается экономомъ.

Милыя дамы! Немало находится среди мужчинъ и среди женщинъ людей нетвердаго разума, которые почему-то убѣждены, что стоитъ только покрыть голову дѣвушки бѣлымъ покрываломъ, да надѣть на нее черную ряску, какъ она тотчасъ перестаетъ быть женщиною и всякія женскія вожделѣнія отъ нея отпадаютъ, словно она, ставъ монахиней, обращается въ камень. А чуть услышатъ что-нибудь, идущее въ разрѣзъ съ такимъ взглядомъ, немедленно возмущаются, какъ будто произошло какое-то противоестественное злодѣйство; очевидно, люди не хотятъ здраво размыслить, не желаютъ судить по самимъ себѣ (а самихъ едва удовлетворяетъ даже полная воля творить все, что вздумается) и не принимаютъ въ разсчетъ, какая великая сила кроется въ праздности и одиночествѣ. Съ другой стороны, есть и такіе, которые увѣрены, что ломъ да лопата, да грубая ѣда и тяжелая работа притупляютъ у земледѣльцевъ всякія страсти, заглушаютъ въ нихъ умъ и смѣтливость. До какой степени заблуждаются всѣ, кто такъ думаетъ, я покажу вамъ своею маленькой повѣстью, которая не будетъ выходить изъ границъ заданнаго для разсказовъ предмета.

Въ нашей мѣстности былъ и теперь существуетъ женскій католическій монастырь, прославившійся своею святостью; я не буду его называть, чтобы какъ-нибудь не нанести ущерба его славѣ. Немного времени тому назадъ, когда тамъ было всего только восемь молодыхъ монахинь съ аббатиссою, у нихъ жилъ въ работникахъ одинъ добродушный малый, присматривавшій за прекраснѣйшимъ монастырскимъ садомъ; но онъ не поладилъ изъ-за платы, разсчитался съ монашескимъ экономомъ и вернулся къ себѣ въ Лампореккіо . Тамъ въ числѣ его пріятелей былъ одинъ молодой, здоровенный и крѣпкій крестьянинъ, довольно красивый собою, по имени Мазетто. При встрѣчѣ онъ спросилъ пріятеля своего, гдѣ тотъ побывалъ за это время; добрякъ — его звали Нуто — сказалъ ему. Мазетто спросилъ, что онъ дѣлалъ тамъ, въ монастырѣ; Нуто отвѣчалъ ему:

— У нихъ тамъ большой, чудесный садъ; вотъ я въ немъ и работалъ, да еще иной разъ ходилъ въ лѣсъ по дрова, носилъ воду, справлялъ разныя другія мелкія работы; да только эти бабы больно ужь мало мнѣ платили, такъ что даже на обувь не хватало. Ну и опять же очень онѣ всѣ молоды да безтолковы; прихотницы такія, словно бѣсъ въ нихъ засѣлъ, ничѣмъ имъ не угодишь. Работаешь иной разъ въ саду, одна, подойдетъ, говоритъ: «клади сюда», другая подскочитъ: «нѣтъ, говоритъ, клади сюда», а третья вырветъ лопату изъ рукъ, да кричитъ: «не такъ, не ладно!» Случалось такъ досадятъ, что плюнешь на все да уйдешь! Подумалъ, подумалъ я, да и бросилъ ихъ совсѣмъ, ну, ихъ! Когда я уходилъ, ихній управляющій спрашивалъ меня, нѣтъ ли, молъ, у тебя какого знакомаго, такъ чтобы я прислалъ на мѣсто себя. Я обѣщалъ, а самъ про себя подумалъ: «Ладно, дожидайся! Пусть тебѣ, скареду, Богъ пошлетъ столько здоровья, сколько я къ тебѣ напосылаю работниковъ!»

Слушалъ это Мазетто и такое въ немъ загорѣлось желаніе попасть къ этимъ монашкамъ, что онъ даже весь замлѣлъ. Онъ понялъ изъ словъ Нуто, какъ не трудно было бы ему добиться всего, что его такъ томило. Чтобы Нуто не догадался ни о чемъ, онъ для виду счелъ нужнымъ ему сказать, что, молъ, такъ и надо, что онъ хорошо сдѣлалъ, бросивъ это дѣло, потому что съ этими бабами никогда не поладишь; извѣстно, дескать, что лучше связаться съ самимъ чортомъ, чѣмъ съ бабою, потому баба въ шести случаяхъ изъ семи и сама не знаетъ, чего она хочетъ.

Покончивъ этотъ разговоръ, Мазетто тотчасъ началъ обдумывать, какъ бы ему устроить, чтобы попасть къ монашенкамъ. Всѣ работы, о которыхъ говорилъ Нуто, онъ зналъ и могъ справлять, съ этой стороны онъ былъ спокоенъ; но ему было сомнительно, возьмутъ ли его, такого молодого и красиваго парня. Послѣ долгихъ размышленій онъ, наконецъ, порѣшилъ про себя такъ: «Монастырь далеко отсюда, никто меня въ тѣхъ мѣстахъ не знаетъ; притворюсь-ка я нѣмымъ, тогда мепя навѣрное примутъ». И укрѣпившись въ этой мысли, онъ взялъ на плечо топоръ и, никому не сказавши, куда идетъ, отправился въ монастырь подъ видомъ простого бѣдняка рабочаго. Придя туда, онъ вошелъ на дворъ и какъ разъ повстрѣчалъ эконома. Онъ подошелъ къ нему и знаками, какъ дѣлаютъ нѣмые, просилъ дать ему поѣсть Христа ради, а онъ за это нарубитъ дровъ! Экономъ съ охотою покормилъ его, а потомъ указалъ ему на большія бревна, съ которыми Нуто не могъ справиться, а этотъ парень, какъ человѣкъ сильный, живо всѣ раскололъ. Эконому понадобилось идти въ лѣсъ, онъ взялъ парня съ собою и велѣлъ ему тамъ нарубить дровъ, а потомъ подвелъ осла и знаками показалъ, чтобы тотъ навалилъ на него дрова и отвезъ на дворъ. Тотъ все это сдѣлалъ исправно, и экономъ продержалъ его у себя нѣсколько дней, поручая ему разныя текущія работы.

Случилось однажды, что его увидѣла игуменья и спросила у эконома, что это за человѣкъ? Тотъ отвѣчалъ ей:

— А это бѣдняга глухонѣмой, честная мать; на-дняхъ онъ забрелъ сюда, прося подаянія; я подалъ ему, а потомъ заставилъ исполнить кое-какія работы, подвернувшіяся подъ руку. Кабы онъ умѣлъ ходить за садомъ и захотѣлъ у насъ остаться, такъ онъ былъ бы намъ подходящимъ человѣкомъ; намъ надо рабочаго, а этотъ — парень здоровенный, все что угодно справитъ хорошо; притомъ вамъ нечего бояться, онъ не станетъ баловаться съ вашими молодыми монашками.

— А вѣдь ты говоришь дѣло, — сказала игуменья. — Разузнай-ка, умѣетъ ли онъ работать, и постарайся нанять его; дай ему какую-нибудь обувь да одежонку, приласкай его, да покорми посытнѣе.

Экономъ обѣщалъ все сдѣлать. Мазетто, находившійся неподалеку отъ нихъ, дѣлалъ видъ, что мететъ дворъ, а самъ все слышалъ и съ веселымъ сердцемъ говорилъ самъ съ собою: «Только пустите меня сюда, я вамъ такъ вашъ садикъ обработаю, какъ никто еще надъ нимъ не старался!»

Экономъ скоро узналъ, что парень — отличный и умѣлый работникъ, и началъ знаками спрашивать его — не хочетъ ли онъ остаться при монастырѣ; а тотъ знаками показалъ, что на все согласенъ. Экономъ заставилъ его обработывать садъ и показалъ, что надо дѣлалъ, а потомъ ушелъ по своимъ дѣламъ.

Вотъ, какъ принялся Мазетто работать день за днемъ, монашенки и начали приставать къ нему съ разными штуками и проказами, какими обыкновенно досаждаютъ нѣмымъ, и говорили ему неприличнѣйшія слова, полагая, что онъ ихъ не слышитъ, а игуменья даже и вниманія не обращала на это, должно быть думала, что коли онъ безъ языка, такъ, стало быть, и безъ хвоста.

И волъ однажды случилось, что послѣ долгой и тяжкой работы онъ прилегъ отдохнуть, а двѣ молодыя монашенки, ходившія по саду, остановились надъ нимъ и смотрѣли на него; онъ же сдѣлалъ видъ, что спитъ. Одна, что была побойчѣе, сказала другой:

— Если бы на тебя можно положиться, сказала бы я тебѣ одну штуку, о которой я ужь давно подумываю и которая тебѣ тоже, пожалуй, пришлась бы по душѣ.

— Говори, что же, — сказала другая, — я вѣдь никому не передамъ.

— Не знаю, — сказала тогда бойкая монашенка, — думала ли ты когда-нибудь о томъ, какъ насъ здѣсь строго держатъ; вѣдь сюда не смѣетъ войти ни одинъ мужчина, кромѣ старика-эконома, да этого нѣмого. А я слыхала много разъ отъ женщинъ, которыя къ намъ приходили, что нѣтъ ничего на свѣтѣ пріятнѣе, какъ знакомство съ мужчиною. Мнѣ и думается, что такъ какъ, кромѣ этого нѣмого, у насъ никого нѣтъ, то не попытаться ли съ нимъ сдѣлать пробу — правда ли это? Лучше его для такого дѣла не найдешь на всемъ свѣтѣ; если бы онъ и захотѣлъ, такъ никому ничего не скажетъ; притомъ видно, что онъ — чистая дубина; выросъ, а ума не вынесъ. Что ты на это скажешь, желательно бы знать?

— Ой, что ты это! — сказала другая. — Какъ можно это говорить! Развѣ ты забыла, что мы монахини?

— Ну, — возразила первая, — мало ли что обѣщаютъ каждодневно, да ничего не исполняютъ! Мы дали обѣтъ, а найдется кто-нибудь другой — исполнитъ его за насъ. Найдутся тысячи средствъ такъ все уладить, что никто ничего не узнаетъ!

Другая, слушая эти успокоительныя разсужденія, прониклась еще болѣе пылкимъ желаніемъ познакомиться съ нѣмымъ садовникомъ, и сказала:

— Какъ же намъ это сдѣлать?

— Вотъ видишь ли, — отвѣчала подруга, — теперь девять часовъ, всѣ сестры, кромѣ насъ, навѣрно спятъ. Взглянемъ, нѣтъ ли кого по близости, и коли никого нѣтъ, просто-на-просто возьмемъ его за руку да и поведемъ вонъ туда, въ шалашъ, гдѣ онъ прячется отъ дождя. Онъ такъ глупъ, что навѣрное сдѣлаетъ все, что мы захотимъ.

Мазетто слышалъ весь разговоръ; онъ былъ готовъ къ полному послушанію, и только и ждалъ, чтобы его пригласили та или другая. Монашенки оглядѣлись кругомъ п убѣдились, что ихъ никто не увидитъ; та изъ нихъ, что первая возбудила дѣло, подошла къ Мазетто, разбудила его, и онъ тотчасъ вскочилъ на ноги. Монашенка ласково взяла его за руку, и въ то время, какъ онъ смѣялся съ самымъ идіотскимъ видомъ, повела его въ шалашъ. Затѣмъ первая монашка, какъ вѣрная подруга, уступила мѣсто другой. И потомъ, какъ только выдавалась удобная минута, онѣ ходили развлекаться съ нѣмымъ.

Тѣмъ временемъ случилось, что ихъ подкараулила одна подруга, наблюдавшая за ними изъ оконца своей кельи, и тотчасъ сообщила объ этомъ двумъ другимъ. Начали съ того, что рѣшили донести на нихъ аббатиссѣ, а потомъ передумали, вошли съ тѣми въ сдѣлку и сами приняли участіе въ развлеченіи съ Мазетто. Въ разное время и по разнымъ случаямъ къ нимъ присоединились остальныя три монашки. Оставалась одна игуменья, которая долго ничего не знала. Наконецъ и она, гуляя однажды по саду въ жаркую пору, набрела на Мазетто, который спалъ, растянувшись подъ миндальнымъ деревомъ, измученный не столько тяжелой работою, сколько своими похожденіями. Аббатисса разбудила его, увела къ себѣ въ келью и выдержала тамъ нѣсколько дней, къ великому неудовольствію монашенокъ, которыя ужасно сердились, что садовникъ не ходитъ работать въ огородъ.

Наконецъ, она отпустила его, но послѣ того безпрестанно призывала къ себѣ. Мазетто почувствовалъ, что не въ силахъ удовлетворять столько желаній, и подумалъ о томъ, что его нѣмота можетъ, въ концѣ концовъ, нанести ему весьма чувствительный ущербъ. И вотъ, находясь однажды у аббатиссы, онъ внезапно разрѣшился отъ узъ нѣмоты и заговорилъ такъ:

— Аббатисса! Слыхивалъ я, что одного пѣтуха вполнѣ достаточно на десять куръ; мнѣ же приходится сразу работать на девять женщинъ; этого я не могу ни за какія блага въ мірѣ. Я и такъ ужъ до того дошелъ, что совсѣмъ стало не въ мочь. Ужь вы, Бога ради, либо увольте меня, либо какъ ни на есть устройте, чтобы мнѣ было полегче!

Аббатисса, слыша рѣчь этого человѣка, котораго считала за нѣмого, была поражена и сказала:

— Что это такое? Я думала, что ты нѣмъ!

— Матушка, — сказалъ Мазетто, — и я былъ нѣмъ, но только не отъ рожденія, но отъ болѣзни, которая отшибла у меня рѣчь. Только вотъ сегодня ночью вдругъ почувствовалъ, что рѣчь ко мнѣ возвратилась, и я благодарю Господа за эту милость, какъ умѣю.

Аббатисса повѣрила этому и спросила его, что значитъ его упоминаніе о какихъ-то девяти женщинахъ? Мазетто все ей и разсказалъ. И увидѣла аббатисса, что у ней нѣтъ ни одной монахини, которая была бы глупѣе ея. Прежде чѣмъ уволить Мазетто, она, какъ женщина осторожная, посовѣтовалась съ своими монахинями, какъ имъ быть, чтобы Мазетто не распустилъ худой славы про ихъ монастырь. А тутъ какъ разъ случилось, что ихъ экономъ умеръ. Онѣ откровенно признались другъ другу во всемъ, и вошли въ соглашеніе между собою и Мазетто. Было рѣшено пустить слухъ, что ихъ молитвами и предстательствомъ святителя, которому былъ посвященъ монастырь, долго остававшемуся нѣмымъ Мазетто былъ возвращенъ даръ рѣчи. Они сдѣлали его своимъ экономомъ и такъ благоразумно установили порядокъ его работы, что онъ могъ справлять ее безъ отягченія. Никто ни о чемъ не догадывался, вся исторія всплыла наружу только послѣ смерти аббатиссы, когда и самъ Мазетто былъ уже старымъ и богатымъ человѣкомъ и вздумалъ вернуться домой. Вышло такъ, что обнаруженное дѣло только помогло ему уйти изъ монастыря. И вернулся онъ въ свое мѣсто, откуда вышелъ съ топоромъ на плечѣ, богатымъ и престарѣлымъ отцомъ, не имѣя никакихъ заботъ о пропитаніи дѣтей и не расходуясь на нихъ. Смѣтливый парень ловко воспользовался своею молодостью.

Примѣчанія

‎ Одинъ изъ конюшихъ короля Агилульфа сближается съ его супругою, что тайно дознано королемъ; онъ находитъ его и остригаетъ. Остриженный стрижетъ другихъ и такимъ путемъ избѣгаетъ бѣды.

Новелла Филострато, по временамъ то заставлявшая краснѣть дамъ, то вызывавшая ихъ дружный смѣхъ, была окончена, и королевѣ благоугодно было, чтобы дальнѣйшая очередь перешла къ Памнинеѣ, которая весело начала такой разсказъ:

— Бываютъ люди, которые ужасно спѣшатъ показать, что они все знаютъ и что отъ нихъ ничего не скроешь. Иной разъ такой человѣкъ спѣшитъ уличить другого, какъ только замѣтилъ его въ чемъ-нибудь, и дѣлаетъ это въ полномъ убѣжденіи, что тѣмъ снимаетъ съ себя позоръ, тогда какъ на самомъ дѣлѣ только усиливаетъ его. Я хочу показать вамъ это, дорогія подруги, на примѣрѣ одного доблестнаго короля; съ нимъ было нѣкоторое происшествіе, по сути дѣла, такъ сказать, противоположное тому, какое случилось съ Мазетто, и, бытъ можетъ, не требовавшее такой изворотливости, какую пришлось проявить Мазетто.

Лангобардскій король Агилульфъ, подобно своимъ предшественникамъ, избралъ своею столицею ломбардскій городъ Павію. Онъ былъ женатъ на Теуделингѣ, вдовѣ Аутари, также бывшаго королемъ другого лангобардскаго государства. Теуделинга была красавица собою, притомъ женщина умная и добродѣтельная, только не очень счастливая въ любви. Всѣ дѣла, и событія въ лангобардскомъ народѣ шли счастливо и благополучно, благодаря уму и доблестямъ Агилульфа. И вотъ случилось, что въ красавицу королеву страстно влюбился одинъ изъ придворныхъ конюшихъ, человѣкъ далеко не знатнаго происхожденія, но по своимъ достоинствамъ стоявшій гораздо выше своего низменнаго званія, при томъ же красивый собою и статный, какъ самъ король. Несмотря на ничтожество происхожденія, онъ не былъ лишенъ разума и ясно понималъ, что его любовь ни съ чѣмъ несообразна, а потому не открывалъ ея никому и не рѣшался дать о ней знать ни единымъ взглядомъ. Онъ не обманывалъ себя тщетными надеждами обратить когда-либо вниманіе королевы, и утѣшался только тѣмъ, что его мысли направлены на такой возвышенный предметъ; пожираемый любовнымъ пламенемъ, онъ изо всѣхъ силъ старался сдѣлать все, чѣмъ только могъ угодить королевѣ, стремясь превзойти всѣхъ своихъ сотоварищей. Поэтому королева при выѣздахъ особенно охотно садилась на ту лошадь, за которою ходилъ онъ, и каждый разъ, когда это случалось, влюбленный былъ наверху блаженства; онъ не отходилъ отъ ея стремени, ощущая величайшее счастіе отъ одного прикосновенія къ ея одеждѣ.

Но, какъ мы часто видимъ, чѣмъ меньше становится надежда, тѣмъ сильнѣе возгорается любовь; такъ было и съ этимъ злополучнымъ конюшимъ. Ему стало, наконецъ, не въ мочь выносить свою скрытую страсть, безъ малѣйшей надежды впереди, и не разъ уже, не имѣя силъ отрѣшиться отъ своей любви, онъ подумывалъ о смерти. Онако, онъ хотѣлъ избрать такой родъ смерти, чтобы изъ него было ясно видно, что онъ погибъ отъ любви, которую питалъ къ королевѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ ему захотѣлось покончить съ собою такимъ способомъ, чтобы хотя отчасти, если не вполнѣ, попытаться удовлетворить своему страстному желанію. Онъ никакъ не рѣшался прямо сказать королевѣ ни единаго слова, не хотѣлъ также и писать ей, понимая, что и словесныя, и письменныя изъясненія будутъ напрасны. Ему хотѣлось какъ-нибудь такъ ухитриться, чтобы провести съ королевою ночь. Для этого не было другого средства, какъ, принявъ видъ короля, — а ему было извѣстно, что тотъ не всегда проводитъ съ нею ночь, — попытаться пройти къ ней въ спальню ночью. Онъ нѣсколько ночей подъ-рядъ прятался въ большой залѣ, которая находилась между комнатами короля и королевы, и старался подсмотрѣть, въ какомъ видѣ и въ какой одеждѣ король проходитъ къ ней. И въ одну ночь онъ, наконецъ, увидѣлъ, какъ король вышелъ изъ своихъ покоевъ, завернувшись въ широкій плащъ, неся въ одной рукѣ зажженый свѣтильникъ, а въ другой — трость, прошелъ къ королевѣ, не говоря ни слова, стукнулъ разъ или два въ дверь спальни своею тростью, и ему тотчасъ отворили и приняли изъ рукъ его свѣтильникъ. Увидѣвъ это и дождавшись его возвращенія, конюшій подумалъ, что и ему можно будетъ такъ же сдѣлать. Онъ разъискалъ плащъ, похожій на тотъ, что былъ на королѣ, запасся свѣтильникомъ и палкою, тщательно вымылся, чтобы запахъ конюшни не обезпокоилъ королеву и не возбудилъ въ ней подозрѣнія въ обманѣ, и спрятался въ залѣ, какъ дѣлалъ раньше.

Убѣдившись, что всѣ спятъ и настало, наконецъ, время исполнитъ свои желанія или проложить себѣ дорогу къ смерти, которой онъ жаждалъ, конюшій выбилъ огонь съ помощью захваченныхъ съ собою кремня и огнива, зажегъ свѣтильникъ, закутался въ плащъ, и, закрытый имъ, подошелъ къ двери спальной и стукнулъ два раза въ дверь палкою. Дверь была открыта заспанной горничной, которая приняла свѣтильникъ и спрятала его. Конюшій, не говоря ни слова, вступилъ за занавѣски… Зная, что у короля была манера, когда онъ былъ чѣмъ-нибудь разстроенъ, ничего не слушать, онъ самъ сдѣлалъ видъ, что чѣмъ-то разстроенъ и хранилъ молчаніе, и королева также молча приняла его… Какъ ни тяжко было ему оставить ее, онъ опасался, чтобы его восторги не кончились большой бѣдой, и потому всталъ, опять одѣлъ плащъ, взялъ свѣтильникъ, не говоря ни слова вышелъ, и какъ можно скорѣе убрался къ себѣ на постель.

Едва онъ успѣлъ лечь, какъ вдругъ поднялся король и явился къ королевѣ, которая была крайне этимъ удивлена. Когда онъ легъ и весело привѣтствовалъ ее, она, обманутая его шутливымъ настроеніемъ, сказала ему:

— О, государь, что это сегодня за новости такія? Только-что вы вышли отъ меня и тотчасъ вновь пожаловали! Что это вы дѣлаете, берегитесь!

Король, слыша эти слова, тотчасъ понялъ, что королева была введена въ обманъ кѣмъ-то, подражавшимъ его одеждѣ и манерамъ; но онъ былъ человѣкъ мудрый, и сообразивъ, что ни сама королева, никто другой не замѣтили обмана, и самъ не захотѣлъ ей открывать его. А сколько нашлось бы глупцовъ, которые на его мѣстѣ тотчасъ закричали бы: «Я не былъ здѣсь! Кто же былъ? Какъ это произошло? Кто онъ?» Вышло бы очень много непріятностей, королева была бы только понапрасну встревожена; вдобавокъ и ему самому пришлось бы извѣдать не мало позора, а умолчи онъ объ этомъ дѣлѣ, ему не угрожалъ никакой стыдъ. Его душа была полна гнѣва и озлобленія за нанесенное ему оскорбленіе. Онъ надѣлъ свой плащъ, вышелъ изъ спальной и рѣшилъ тотчасъ потихоньку разузнать, кто это сдѣлалъ; онъ понималъ, что это долженъ быть кто-нибудь изъ домашнихъ. Король захватилъ съ собою фонарикъ съ маленькою свѣчкою и пошелъ въ длинный флигель, который былъ въ его дворцѣ выстроенъ надъ конюшнями; здѣсь спала почти вся его прислуга. Ему пришло въ голову соображеніе, что у того, кто былъ съ его женою, не могли еще успокоиться ни пульсъ, ни сердце, послѣ перенесеннаго усилія. И потому, войдя во флигель, онъ, начавъ съ одного конца комнаты, принялся осторожно ощупывать спящихъ, чтобы узнать, у кого сильно бьется сердце. Всѣ уже крѣпко спали, кромѣ того, что былъ у королевы; онъ еще не заснулъ, и видя вошедшаго короля и зная чего онъ ищетъ, очень испугался, а отъ этого его сердце, и безъ того все еще трепетавшее отъ утомленія, начало биться еще сильнѣе. Онъ сообразилъ, что если король это замѣтитъ, то несомнѣнно предастъ его смерти. Раздумывая, что именно слѣдовало ему предпринять, онъ успѣлъ высмотрѣть, что король былъ безъ всякаго оружія; онъ и разсудилъ, что лучше всего прикинуться спящимъ и ждать, что тотъ будетъ дѣлать. Король долго искалъ и все не находилъ, что ему было нужно, наконецъ, подошелъ и къ этому, и найдя, что его сердце сильно бьется, сказалъ самъ себѣ: «Это онъ!» Но ему не хотѣлось, чтобы кто-нибудь узналъ о его намѣреніяхъ и потому ограничился тѣмъ, что только обрѣзалъ бывшими съ нимъ ножницами съ одной стороны пукъ волосъ, которые у того были очень длинные; по этому знаку король разсчитывалъ послѣ безошибочно признать его. Сдѣлавъ это, король вернулся въ свои покои.

Конюшій, все это ясно слышавшій, какъ человѣкъ хитрый, тотчасъ понялъ, съ какою цѣлью его отмѣтили. Онъ, ни мало не медля, всталъ, нашелъ ножницы, которыхъ тамъ было нѣсколько штукъ для стрижки лошадей, и началъ, тихонько обходя спящихъ, у всѣхъ обрѣзать пучки волосъ надъ ухомъ. Сдѣлавъ это, онъ, никѣмъ не замѣченный, легъ спать.

На утро, вставъ отъ сна, король приказалъ, прежде чѣмъ отопрутъ ворота дворца, чтобы всѣ его служители собрались къ нему. Всѣ, они предстали передъ нимъ съ непокрытыми головами и онъ началъ высматривать остриженнаго; видя, что большая часть изъ нихъ были острижены одинаково, король очень изумился и подумалъ про себя: «Тотъ, кого я ищу, человѣкъ хотя и низменнаго происхожденія, ясно показалъ, что онъ весьма смышленъ».

И тутъ король увѣрился, что найти то, чего искалъ, тихо и безъ огласки, онъ будетъ не въ состояніи. Не желая изъ-за мелочной мстительности рисковать крупнымъ позоромъ, онъ порѣшилъ однимъ внушительнымъ словомъ обличить виновнаго и показать, что ему все извѣстно. И король проговорилъ, обращаясь ко всѣмъ служителямъ:

— Пусть тотъ, кто это сдѣлалъ, не осмѣливается дѣлать этого въ другой разъ! Идите съ Богомъ!

Другой на его мѣстѣ началъ бы всѣхъ ихъ истязать пытками и допросами и такимъ путемъ обнаружилъ бы, что именно надо было скрыть. Наконецъ, изобличивъ виновнаго, насытивъ свою месть, всетаки не смылъ бы своего позора, а только еще больше усилилъ его, да вдобавокъ опозорилъ бы жену. Тутъ же, слыша загадочныя слова короля, всѣ дивились и долго разсуждали о томъ, что это могло бы значить; но никто ничего не могъ понять, кромѣ одного, кого касались слова короля. У конюшаго хватило ума, пока король былъ живъ, никому не выдавать тайны и болѣе не рисковать своею жизнью, рѣшаясь на подобныя дѣла.

‎ Подъ видомъ исповѣди и подъ прикрытіемъ оскорбленной добродѣтели, одна дама, влюбленная въ нѣкоего человѣка, заставляетъ ничего не подозрѣвавшаго почтеннаго духовника способствовать полному исполненію ея желаній.

Только-что Памнинея умолкла, всѣ похвалили отвагу и изворотливый умъ конюшаго, а заодно и благоразуміе короля. Послѣ того королева, обратившись къ Филоменѣ, повелѣла ей продолжать. Миловидная Филомена начала такой разсказъ:

— Я хочу разсказать о хитрой уловкѣ, которая была на самомъ дѣлѣ пущена въ ходъ одною хорошенькою дамою съ однимъ суровымъ монахомъ; такая штука должна придтись по вкусу каждому мірянину: эти монахи вообще народъ не дальняго ума, притомъ чудной по своимъ нравамъ и обычаямъ, воображающій, что смыслитъ во всякихъ дѣлахъ больше другихъ, а на самомъ дѣлѣ понимаетъ въ нихъ меньше всѣхъ; по свойственной имъ неповоротливости разсудка, они никогда не сумѣютъ такъ извернуться, какъ другіе люди, и у нихъ только одно на умѣ — забраться куда-нибудь, гдѣ можно сытно наѣсться. Я разскажу вамъ эту исторію, дорогія мои, не только во исполненіе своей очереди, но также съ цѣлью показать вамъ, что духовные, которымъ мы обыкновенно такъ почтительно и даже свыше мѣры вѣримъ во всемъ, могутъ быть весьма ловко проведены не только мужчинами, но и нами, женщинами.

Въ нашемъ городѣ, гдѣ лжи и обмановъ гораздо больше, чѣмъ любви и вѣрности, нѣсколько лѣтъ тому назадъ жила одна благородная дама, отъ природы одаренная и красотою, и пріятными манерами, и возвышенною душою, и изворотливымъ умомъ превыше многихъ другихъ. Я знаю ея имя, какъ и имена всѣхъ другихъ участниковъ этой исторіи, но не хочу ихъ называть, потому что до сихъ поръ еще живы многіе, кого эта исторія непремѣнно глубоко возмутитъ, тогда какъ въ сущности надъ ней можно только посмѣяться. Эта дама, по происхожденію своему очень родовитая, была выдана замужъ за простого ткача, и никогда не могла помириться съ тѣмъ, что ея мужъ простой ремесленникъ; она полагала, что какъ бы ни былъ богатъ человѣкъ, но если онъ простого званія, то никогда не можетъ быть достоинъ благородной жены. Видя, что онъ, при всемъ своемъ богатствѣ только и умѣетъ мотать свою пряжу, ткать холсты, да ругаться съ ткачихами изъ-за припасовъ, она твердо рѣшилась елико возможно уклоняться отъ его супружескихъ объятій, а тѣмъ временемъ подъискать себѣ, ради собственнаго удовольствія, какого-нибудь кавалера, болѣе стоящаго вниманія, чѣмъ простой ткачъ. И влюбилась она въ одного очень хорошаго господина, среднихъ лѣтъ, и притомъ такъ сильно, что если иной день не видала его, то не могла заснуть отъ тоски. А тотъ, ничего не подозрѣвая, даже и не думалъ о ней. Она же, какъ женщина осторожная, не рѣшалась увѣдомить его черезъ посланницу или письменно, опасаясь возможныхъ, весьма непріятныхъ послѣдствій. И вотъ ей удалось узнать, что ея предметъ былъ близко знакомъ съ однимъ монахомъ, человѣкомъ совсѣмъ грубымъ и глупымъ, но пользовавшимся общимъ почетомъ за свою весьма праведную жизнь. Она тотчасъ придумала сдѣлать этого монаха посредникомъ между собою и любовникомъ. Обдумавъ планъ дѣйствій, она въ подходящее время отправилась въ ту церковь, гдѣ онъ пребывалъ, вызвала его и попросила исповѣдать ее. Монахъ, увидавъ передъ собою благородную даму, охотно выслушалъ ея исповѣдь, а послѣ исповѣди она сказала ему:

— Святой отецъ, я должна прибѣгнуть къ вамъ за содѣйствіемъ и совѣтомъ, по поводу того, что сейчасъ сообщу вамъ. Мнѣ извѣстно, что вы знаете моихъ родственниковъ и моего мужа, который любитъ меня больше своей жизни; какъ человѣкъ очень богатый, онъ исполняетъ все, что бы только я ни пожелала, поэтому и я люблю его болѣе, чѣмъ самое себя. И еслибъ я, не говорю сдѣлала, а только задумала что-нибудь противъ его чести или желанія, то стоила бы казни огнемъ больше, чѣмъ самая скверная женщина. И вотъ одинъ человѣкъ, котораго я не знаю по имени, но который, если не ошибаюсь, очень хорошо знакомъ съ вами, человѣкъ, повидимому, не бѣдный, изъ себя очень видный, красивый, одѣтый въ весьма приличный костюмъ темнаго цвѣта, очевидно очень ошибающійся въ моей нравственности, вздумалъ меня преслѣдовать, да такъ, что мнѣ нельзя показаться ни въ дверяхъ, ни у окошка, ни выйти изъ дома, чтобы онъ не очутился передо мною. Удивляюсь, какъ это онъ еще не явился сюда! Разумѣется, это мнѣ очень досаждаетъ, потому что подобныя вещи могутъ набросить тѣнь на доброе имя женщины, даже безъ всякаго повода съ ея стороны. Я уже нѣсколько разъ собиралась сдѣлать ему внушеніе черезъ своихъ братьевъ; но подумала, что мужчины въ подобныхъ случаяхъ очень легко могутъ перессориться; они ему скажутъ дерзость, тотъ отвѣтитъ, и слово за слово дойдутъ до стычки. Для того, чтобы избѣжать всякаго скандала, я молчала, и потомъ рѣшила, что лучше всего извѣстить объ этомъ васъ, чѣмъ кого-либо другого; вы, кажется, съ нимъ въ дружбѣ, а кому же какъ не вамъ подобаетъ дѣлать внушенія въ подобныхъ случаяхъ не только друзьямъ, но даже и незнакомымъ. И поэтому, именемъ Божіимъ прошу васъ сдѣлать ему выговоръ и внушить, чтобы онъ впредь этого не дѣлалъ. Мало ли другихъ женщинъ, которыя съ полною охотою подадутся на ухаживанія; имъ будутъ по душѣ его любезности, мнѣ же, совсѣмъ къ этому не склонной, — только однѣ непріятности! — И проговоривъ все это, она склонила голову, какъ бы готовясь заплакать.

Монахъ хорошо понялъ, о комъ она говорила, и, вполнѣ повѣривъ ей, похвалилъ ее за доброе поведеніе и обѣщалъ повести дѣло такъ, что тотъ человѣкъ уже не будетъ болѣе докучать ей. Зная, что она женщина богатая, онъ заговорилъ о дѣлахъ милосердія и помощи ближнему, упомянулъ и о своихъ нуждахъ. На это дама сказала ему:

— Прошу васъ объ этомъ во имя Божіе! А если онъ вздумаетъ отпираться, вы такъ прямо ему и заявите, что это я вамъ сама передавала и жаловалась на него.

Затѣмъ исповѣдавшись и получивъ отпущеніе грѣховъ, она вспомнила наставленія монаха о милостынѣ и любви къ ближнему и потихоньку всунула ему въ руку деньги, прося его, чтобы онъ отслужилъ обѣдню за ея покойныхъ родственниковъ. Потомъ дама встала и вернулась домой.

А къ монаху черезъ нѣсколько времени, по своему обыкновенію, зашелъ тотъ самый господинъ. Побесѣдовавъ о томъ, о семъ, монахъ отвелъ его въ сторону и сталъ ему кротко и подружески выговаривать за то, что онъ докучаетъ своими ухаживаніями дамѣ, какъ та его увѣрила. Тотъ сперва ужасно удивился, такъ какъ онъ и не думалъ смотрѣть на нее и даже очень рѣдко проходилъ мимо ея дома, и началъ было оправдываться. Но монахъ не далъ ему говорить и продолжалъ:

— Не притворяйся пораженнымъ и не теряй словъ на запирательства: тебѣ нельзя отпереться. Я узналъ объ этомъ не отъ сосѣдей, она сама мнѣ жаловалась на тебя, сама все мнѣ разсказала. Такія выходки тебѣ совсѣмъ не пристали; притомъ же, скажу тебѣ о ней, что если есть на свѣтѣ женщина, которой такія штуки противны, такъ это она. Поэтому, ради твоей чести и ради ея успокоенія, прошу тебя, брось все это и оставь ее въ покоѣ!

Кавалеръ былъ подогадливѣе монаха и безъ труда вникъ въ ухищреніе дамы. Онъ сдѣлалъ видъ, что сконфуженъ, и пообѣщалъ больше этого не дѣлать. Уйдя отъ монаха, онъ прямо направился къ дому той дамы, которая все время караулила, стоя около окошечка, чтобы полюбоваться на него, когда онъ пойдетъ мимо. Видя его, она показалась ему съ такимъ веселымъ и ласковымъ видомъ, что онъ тотчасъ убѣдился въ томъ, что слова монаха поняты имъ совершенно вѣрно. Съ тѣхъ поръ онъ постоянно ходилъ по той улицѣ, къ своему собственному удовольствію и къ великому наслажденію дамы, соблюдая надлежащую осторожность и показывая видъ, что его туда привлекаютъ разныя дѣла. Черезъ нѣкоторое время дама могла удостовѣриться въ томъ, что она ему такъ же понравилась, какъ и онъ ей, и, желая еще сильнѣе завлечь его и увѣрить въ своей склонности къ нему, выбрала удобное время, опять пожаловала къ святому отцу и, сѣвъ у его ногъ, принялась горько плакать. Монахъ, проникнутый жалостью, спросилъ се, что у ней новенькаго? Дама отвѣчала ему:

— Какія у меня новости, святой отецъ, кромѣ этого отверженнаго Богомъ друга вашего, на котораго я вамъ жаловалась третьяго дня. Я начинаю думать, что онъ рожденъ на свѣтъ, чтобы причинить мнѣ великое несчастіе, лишить меня радости и сдѣлать такъ, чтобы я никогда больше не осмѣлилась припасть къ вашимъ стопамъ.

— Какъ, — воскликнулъ монахъ, — развѣ онъ все еще не прекратилъ своего приставанья къ тебѣ?

— Конечно, нѣтъ, — отвѣчала дама. — Послѣ того, какъ я вамъ на него жаловалась, онъ, словно наперекоръ, точно раздосадованный тѣмъ, что я пожаловалась, сталъ ходить мимо дома въ семь разъ чаще, чѣмъ прежде. Все это еще ничего бы, если бы онъ только ходилъ мимо и смотрѣлъ, но онъ былъ такъ нахаленъ и дерзокъ, что вчера подослалъ ко мнѣ въ домъ какую-то женщину съ разными глупыми порученіями и передалъ мнѣ черезъ нее поясъ и кошелекъ, какъ будто у меня мало своихъ кошельковъ и поясковъ. Это до такой степени обозлило меня, что, еслибъ я не боялась грѣха и не сдерживала меня любовь къ вамъ, я просто вышла бы изъ себя. Однако, я сумѣла сдержать себя и рѣшила никому не говорить н ничего не дѣлать, прежде чѣмъ не скажу вамъ. Я сначала было возвратила кошелекъ и поясъ той женщинѣ, чтобы она отнесла ихъ ему обратно, при этомъ выбранила ее хорошенько и прогнала; потомъ у меня явилось опасеніе, что она, пожалуй, оставитъ вещи у себя, а ему скажетъ, что передала ихъ мнѣ. Эти женщины, я слыхала, иной разъ такъ дѣлаютъ; поэтому я вернула ее, вырвала у ней изъ рукъ эти вещи и принесла ихъ къ вамъ нарочно, чтобы вы сами ему ихъ передали, и сказали бы ему, что я не имѣю никакой нужды въ его подаркахъ: благодаря щедрости моего мужа, у меня столько кошельковъ и поясовъ, что я могла бы его задавить ими. А теперь говорю вамъ, какъ отцу духовному, что если онъ не оставитъ меня, я пожалуюсь мужу и братьямъ, и пусть будетъ, что будетъ; лучше пусть ему достанется, чѣмъ мнѣ терпѣть изъ-за него позоръ. Вѣдь я права, отче?

И, сказавъ это, вся въ слезахъ, она достала изъ подъ одежды прелестнѣйшій и дорогой кошелекъ съ изящнымъ поясомъ и бросила ихъ монаху на колѣни. Тотъ, безъ малѣйшаго колебанія повѣривъ всему, что она насказала, и до-нельзя удрученный, взялъ вещи и сказалъ:

— Дочь моя, я нимало не удивленъ, что все это тебя такъ сокрушаетъ, и не только не буду тебя за это порицать, а, напротивъ, хвалю, что ты послѣдовала моимъ совѣтамъ. Третьяго дня я уже выговаривалъ ему, и онъ далъ мнѣ обѣщаніе, но, какъ вижу, плохо сдержалъ его. Ну, а теперь за все то, что онъ вновь натворилъ, я дамъ ему такой нагоняй, что, будь увѣрена, онъ больше не обезпокоитъ тебя. А ты, благослови тебя Богъ, не поддавайся гнѣву до такой степени, чтобы рѣшиться все разсказать своимъ: ему отъ этого могутъ быть слишкомъ крупныя непріятности. Не думай, что твоя честь когда-нибудь пострадаетъ отъ этого: я всегда буду твоимъ заступникомъ и твердымъ предстателемъ и передъ Богомъ, и передъ людьми!

Дама сдѣлала видъ, что утѣшена, прекратила этотъ разговоръ, и вспомнивъ о любостяжаніи всѣхъ монаховъ, а въ томъ числѣ и этого, сказала ему:

— Отецъ, эту ночь я видѣла во снѣ моихъ родителей; мнѣ снилось, что они испытываютъ тяжкія муки и ни въ чемъ такъ не нуждаются, какъ въ милостынѣ, особенно мать, показавшаяся мнѣ такой грустной и несчастной, что жалость брала глядѣть на нее. Я думаю, что она испытываетъ тяжкія муки, видя меня въ такихъ непріятностяхъ изъ-за этого врага Господня, и потому я хотѣла бы, чтобы вы отслужили за упокоеніе ихъ душъ сорокъ обѣденъ св. Григорія и помолились бы Господу, чтобы онъ избавилъ ихъ отъ этихъ мученій. — Сказавъ это, она сунула ему въ руку дукатъ.

Монахъ весело спряталъ деньги и старался благими словами и примѣрами укрѣпить ея благочестіе, и затѣмъ, благословивъ, отпустилъ ее.

Послѣ ея ухода онъ, все еще не догадываясь, что его дурачатъ, тотчасъ послалъ за своимъ пріятелемъ. Тотъ какъ только вошелъ и увидѣлъ монаха разсерженнымъ, тотчасъ догадался, что получитъ свѣжія новости отъ своей дамы. Монахъ опять повторилъ, что раньше, сказалъ и осыпалъ его новыми гнѣвными укорами за все, что дама вновь насказала ему. Пріятель, не сразу понявшій, куда клонятся рѣчи монаха, старался отпереться отъ посылки кошелька и пояса, но въ самыхъ неопредѣленныхъ выраженіяхъ, чтобы какъ-нибудь у того не поколебать вѣры въ слова дамы. Но монахъ, ужасно разсердившись, сказалъ:

— Какъ ты можешь отпираться, злая душа! Вотъ они, твои вещи, она сама мнѣ ихъ передала; ты скажешь, что не признаешь ихъ?

Пріятель сдѣлалъ видъ, что совсѣмъ пристыженъ, и сказалъ:

— Ну, что же, признаю, и соглашаюсь, что дурно сдѣлалъ, и даю вамъ клятву, что теперь, когда убѣдился, какъ она все это принимаетъ, вы больше не услышите ни слова ни о чемъ такомъ.

Долго громилъ его монахъ, глупый какъ баранъ, и, наконецъ, отдалъ ему кошелекъ и поясъ, и послѣ того еще вновь долго поучалъ, наставлялъ и просилъ не дѣлать больше такихъ вещей и, взявъ съ того обѣщаніе, отпустилъ его. А тотъ, въ самомъ веселомъ настроеніи духа, вполнѣ увѣренный въ любви къ нему этой дамы и довольный ея подаркомъ, какъ вышелъ отъ монаха, тотчасъ направился къ ея дому и осторожно показалъ ей, что обѣ вещи уже у него; та осталась очень довольна этимъ, а еще больше тѣмъ, что ея уловка все лучше и лучше удавалась. Теперь она только и выжидала, чтобы мужъ куда-нибудь отлучился, тогда она могла бы увѣнчать всѣ свои хлопоты. Такъ и случилось; ея мужу скоро послѣ того понадобилось побывать въ Генуѣ. Какъ только онъ утромъ сѣлъ на лошадь и уѣхалъ, дама тотчасъ пошла къ своему монаху, разразилась слезами и жалобами, и говорила ему:

— Святой отецъ, я говорю вамъ прямо, что больше терпѣть не въ силахъ. Но такъ какъ третьяго дня я обѣщала ничего не предпринимать, не сказавши вамъ, то и пришла теперь оправдать себя предъ вами. А чтобы вы повѣрили, что я имѣю всѣ причины плакать и жаловаться, я должна сказать вамъ, что сдѣлалъ этотъ сущій дьяволъ изъ ада, вашъ другъ, не дальше какъ сегодня утромъ, передъ заутренею. Ужь не знаю, какимъ злымъ случаемъ провѣдалъ онъ, что мой мужъ вчера уѣхалъ въ Геную, и вотъ вдругъ сегодня утромъ онъ забрался въ мой садъ и взлѣзъ по дереву прямо къ окну моей спальной, которая выходитъ въ садъ, и уже успѣлъ открыть окно и намѣревался войти въ комнату; я въ это время проснулась, вскочила на ноги и хотѣла поднять крикъ, да и закричала бы, если бы онъ, еще не успѣвъ войти черезъ окно, не попросилъ пощады ради Бога и ради васъ, сказавъ, кто онъ. Я смолчала изъ преданности къ вамъ, и совсѣмъ раздѣтая, какъ мать родила, кинулась къ окошку и захлопнула его у него подъ носомъ; онъ, вѣроятно, тотчасъ же ушелъ, потому что я болѣе уже не видѣла его. Вы посудите сами, хорошо ли это и можно ли это перенести? Что же касается до меня, то я не намѣрена этого такъ оставить; и то уже изъ преданности къ вамъ, я слишкомъ много стерпѣла отъ него.

Слушая все это, монахъ положительно пришелъ въ ярость и даже не находилъ, что сказать; онъ только переспросилъ ее нѣсколько разъ — увѣрена ли она, что это былъ его пріятель, а не иной кто-либо?

На это она отвѣтила:

— Слава Тебѣ, Господи, неужто я не могу отличить его отъ другихъ? Я говорю вамъ, что это былъ онъ, и если будетъ отпираться — не вѣрьте ему!

— Дочь моя, — сказалъ ей монахъ, — тутъ ничего не придумаешь сказать, кромѣ того, что это величайшее нахальство и самый подлѣйшій поступокъ, и что ты, выгнавъ его, поступила какъ слѣдовало. Но я хочу еще разъ просить тебя, чтобы ты послѣдовала моему совѣту, какъ ты уже сдѣлала два раза; Господь и на этотъ разъ охранилъ тебя отъ всякаго позора; прошу же тебя, не сказывай никому изъ твоихъ родныхъ, а предоставь все мнѣ; я попытаюсь еще разъ обуздать этого сорвавшагося съ цѣпи дьявола, котораго я принималъ за праведника. Если, бытъ можетъ, мнѣ удастся отвлечь его отъ всѣхъ этихъ свинствъ — хорошо; если же я не смогу, то вотъ сейчасъ же, даю тебѣ, вмѣстѣ съ моимъ благословеніемъ, слово, въ томъ, что разрѣшу тебѣ поступить, какъ тебѣ заблагоразсудится.

— Ну, коли такъ, — сказала дама, — я не хочу огорчать васъ непослушаніемъ; только постарайтесь устроить такъ, чтобы онъ больше не приставалъ ко мнѣ. Я больше уже не стану обращаться къ вамъ съ этимъ дѣломъ.

И, не говоря больше ни слова, она, сдѣлавъ видъ, что сердита, ушла отъ монаха.

Едва она вышла изъ церкви, какъ явился ея возлюбленный. Монахъ тотчасъ позвалъ его, отвелъ въ сторону и осыпалъ градомъ жесточайшей брани, какую только когда-либо человѣку приходилось выслушать, называя его негодяемъ, клятвопреступникомъ, предателемъ. Тотъ уже зналъ по двумъ первымъ объясненіямъ, что собственно обозначала эта брань, молча слушалъ, старался вызвать его на подробное объясненіе разными нерѣшительными отвѣтами и, наконецъ, сказалъ:

— Да изъ-за чего вы такъ гвѣваетесь, отче? Что я такое сдѣлалъ?

— Безстыжіе твои глаза! — гремѣлъ монахъ. — Смотрите на него, вѣдь какъ спокойно онъ это говоритъ, словно ужь годъ или два прошло съ тѣхъ поръ, какъ онъ натворилъ подлостей, такъ что, за давностью, ужь ихъ и забылъ! Ты съ сегодняшняго утра, съ заутрени успѣлъ запамятовать, что нанесъ оскорбленіе ближнему? Гдѣ ты былъ сегодня раннимъ утромъ?

— Я не знаю, гдѣ я былъ; скоро же вы объ этомъ узнали, — отвѣчалъ тотъ.

— Да, я узналъ объ этомъ, — сказалъ монахъ. — Ты, надо полагать, думалъ, что коли мужъ уѣхалъ, такъ порядочная женщина такъ и бросится тебѣ на шею! Честный ты человѣкъ, нечего сказать! Шатается по ночамъ, лазитъ въ чужихъ садахъ но деревьямъ! Неужели ты мечтаешь побѣдить святость этой женщины своимъ нахальствомъ, тѣмъ, что лѣзешь по дереву ночью къ ней въ окно? Вѣдь ты противенъ ей больше всего на свѣтѣ, а все продолжаешь приставать къ ней! Сколько разъ она сама тебѣ это явно выказала, объ этомъ ужь не говорю; но неужели же тебѣ всѣ мои внушенія, что стѣнѣ горохъ? Слушай же, что я тебѣ скажу. До сихъ поръ она все молчала о томъ, что ты творилъ, разумѣется, не изъ любви къ тебѣ, а внимая моимъ просьбамъ. Но больше она не станетъ молчать, я разрѣшилъ ей въ случаѣ, если ты вновь досадишь ей, поступать, какъ ей будетъ угодно. Что ты будешь дѣлать, коли она нажалуется своимъ братьямъ?

Счастливый любовникъ, въ достаточной мѣрѣ уяснивъ себѣ все, что ему требовалось, кое-какъ на-скоро отдѣлался отъ монаха, надававъ ему обѣщаній исправиться, и ушелъ отъ него. Въ слѣдующую же ночь, во время заутрени, онъ вошелъ въ садъ, поднялся по дереву, нашелъ отпертое окно, вошелъ въ комнату и живымъ манеромъ очутился въ объятіяхъ своей дамы. Она давно ждала его, сгорая страстнымъ желаніемъ, и, встрѣтивъ его, со смѣхомъ сказала:

— Вотъ спасибо честному отцу, ловко онъ наставилъ тебя, какъ проникнуть сюда!

Долго предавались они взаимной усладѣ, со смѣхомъ вспоминали о простотѣ глупаго монаха, глумились надъ прялками, гребнями и ткацкими снарядами, потомъ сговорились, какъ имъ вести свои дѣла, не обращаясь болѣе къ содѣйствію почтеннаго монаха, и провели еще вмѣстѣ много такихъ же, веселыхъ ночей. И да пошлетъ Господь въ своемъ милосердіи и мнѣ, и всякой христіанской душѣ такія же сладостныя ночи!

‎ Донъ Феличе научаетъ брата Пуччо, какъ стать праведникомъ путемъ извѣстнаго покаянія, и пока Пуччо предается этому, донъ Феличе весело проводитъ время съ его женою.

Филомена кончила свою новеллу и умолкла, а Діонео въ самыхъ лестныхъ выраженіяхъ расхвалилъ изобрѣтательность дамы, а также и заключительныя молитвенныя слова Филомены. Королева, съ усмѣшкою взглянувъ на Памфило, сказала ему:

— Ну, теперь ты, Памфило, продолжай услаждать насъ какой-нибудь веселенькой исторіей.

Памфило тотчасъ отвѣтилъ, что онъ готовъ и началъ:

— Много есть людей, которые съ величайшимъ рвеніемъ тщатся угодить въ рай и не замѣчаютъ при этомъ, что ведутъ въ него кого-нибудь другого вмѣсто себя; такъ именно и случилось недавно съ одною нашею сосѣдкою, какъ я вамъ сейчасъ повѣдаю.

Разсказывали мнѣ, что неподалеку отъ Санъ Бранкаціо жилъ одинъ добрый и богатый человѣкъ, котораго звали Пуччо ди Риньери; человѣкъ набожный, онъ мало-по-малу совсѣмъ отдался духовной жизни и вступилъ въ францисканскій орденъ братомъ-лаикомъ, и сталъ именоваться братомъ Пуччо. У него только и было всей семьи, что жена да служанка, такъ что ему не было надобности много заботиться о текущихъ нуждахъ, и поэтому онъ, слѣдуя своей склонности, постоянно ходилъ въ церковь. Человѣкъ былъ тупоумный и грубый, твердилъ молитвы, ходилъ на проповѣди, отстаивалъ обѣдни, пѣлъ въ общихъ церковныхъ хорахъ, постился и каялся, и даже прошелъ про него слухъ, что онъ принадлежитъ къ сектѣ бичующихся. Его жена, Изабетта, была еще молодая женщина, лѣтъ двадцати восьми — тридцати; она была свѣженькая, хорошенькая, кругленькая, какъ яблочко. Изъ-за усерднаго благочестія мужа, а также, быть можетъ, и его преклоннаго возраста она часто выдерживала гораздо болѣе долгій постъ, чѣмъ ей было желательно.

Въ это время изъ Парижа возвратился одинъ монахъ, по имени донъ Феличе, изъ монастыря Санъ-Бранкаціо; онъ былъ молодъ и очень красивъ собою, притомъ человѣкъ умный и глубокой учености; братъ Пуччо тотчасъ подружился съ нимъ. Тотъ быстро и умѣло разрѣшалъ всѣ его сомнѣнія и, вникнувъ въ его настроеніе, старался показать себя передъ нимъ человѣкомъ святой жизни, такъ что братъ Пуччо сталъ приглашать его къ себѣ къ обѣду и къ ужину, какъ приходилось. Жена Пуччо, изъ любви къ мужу, тоже дружески относилась къ нему и старалась ему всячески угождать. Монахъ часто ходилъ въ ихъ домъ, видѣлъ свѣженькую и кругленькую женщину, началъ догадываться, въ чемъ она должна терпѣть большой недостатокъ, и задумалъ снять лишнюю обузу съ брата Пуччо и возложить ее на себя. Онъ посмотрѣлъ на нее разъ-другой и скоро добился того, что и въ ея сердцѣ зажглось то же желаніе, какое горѣло въ немъ самомъ. Замѣтивъ это, монахъ улучилъ минуту и перетолковалъ съ нею. Она оказалась вполнѣ согласною устроить дѣло къ обоюдному удовольствію, но только оно никакъ не ладилось; она не соглашалась сойтись съ монахомъ нигдѣ въ мірѣ, кромѣ какъ у себя дома; дома же у нихъ было невозможно ничего подѣлать: братъ Пуччо никогда никуда не отлучался. Все это очень печалило монаха. И вотъ, спустя нѣкоторое время, ему удалось таки придумать способъ услаждаться съ дамою въ ея собственномъ домѣ, не возбуждая подозрѣній и несмотря на то, что и братъ Пуччо оставался въ это время дома. Однажды, когда братъ Пуччо зашелъ къ нему, онъ сказалъ:

— Я уже не разъ замѣчалъ, братъ Пуччо, что у тебя есть одно желаніе — сдѣлаться праведникомъ; но мнѣ кажется, что ты идешь къ этой цѣли слишкомъ длиннымъ путемъ, а между тѣмъ есть другой путь, совсѣмъ короткій, который знаютъ и которымъ пользуются папа и высшіе духовные сановники, только не хотятъ его открыть всѣмъ, ибо тогда духовенство, живущее доброхотными даяніями, было бы разорено, такъ какъ міряне не стали бы ему оказывать поддержки ни милостынею, ни чѣмъ инымъ. Но ты мнѣ другъ, всегда такъ ублаготворяешь меня, притомъ же я знаю, ты никому въ мірѣ не откроешь тайны, поэтому, если хочешь слѣдовать этому пути, я тебя научу.

Братъ Пуччо тотчасъ загорѣлся желаніемъ познать этотъ путь спасенія и съ величайшею настойчивостью просилъ научить его, и въ то же время клялся, что никому не откроетъ тайны, если онъ того не пожелаетъ, самъ же тотчасъ приступитъ къ покаянію, лишь бы оно было ему по силамъ.

— Ну, коли ты мнѣ это обѣщаешь, — сказалъ монахъ, — я тебя научу. Какъ тебѣ извѣстно, святые отцы церкви поучаютъ, что блаженство достигается покаяніемъ. Только вникни хорошенько: я не хочу сказать, что послѣ покаянія ты перестанешь быть такимъ же грѣшникомъ какъ теперь; но всѣ грѣхи, содѣянные тобою до этого покаянія, будутъ очищены, а потому и прощены тебѣ; а тѣ, которые ты совершишь впослѣдствіи, не будутъ тебѣ вмѣнены во осужденіе и омоются святою водою, какъ и всякіе грѣхи, подлежащіе отпущенію. Какъ только начнешь покаяніе, тебѣ прежде всего надлежитъ тщательнѣйше исповѣдаться во всѣхъ своихъ грѣхахъ; послѣ того ты долженъ приступить къ усиленному посту и воздержанію въ продолженіе сорока дней; въ эти дни ты не долженъ касаться не только посторонней женщины, но даже и собственной жены. Затѣмъ тебѣ у себя въ домѣ надо отвести особое мѣсто, гдѣ бы ты могъ по ночамъ смотрѣть на небо; во время поздней вечерни ты долженъ удаляться туда, и надо, чтобы тамъ былъ какой-нибудь длинный столъ, такъ чтобы ты, ставъ около него и упираясь въ его ребро поясницею, могъ перегнуться и распростереть но нему руки, принявъ положеніе распятаго. Можно, если хочешь, придерживаться руками за какіе-нибудь гвозди. Въ такомъ положеніи, устремивъ взглядъ на небо и не двигаясь, надо оставаться до заутрени. Кабы ты былъ грамотный, я далъ бы тебѣ молитвы, которыя при этомъ надлежитъ читать; но такъ какъ ты не умѣешь читать, то тебѣ слѣдуетъ проговорить триста разъ « Pater noster » и столько же разъ « Ave Maria ». Все время ты долженъ смотрѣть на небо и непрестанно думать о томъ, что Господь создалъ небо и землю, и о страстяхъ Христовыхъ, оставаясь въ томъ же положеніи, въ какомъ Христосъ былъ на крестѣ. Когда прозвонятъ къ заутренѣ, можешь, если хочешь, уйти и, не раздѣваясь, лечь на кровать и спать. На утро иди въ церковь и здѣсь выстаивай не менѣе трехъ обѣденъ и прочитывай пятьдесятъ разъ « Pater noster » и столько же « Ave Maria ». Потомъ надлежитъ съ чистымъ сердцемъ исполнить, какія представятся текущія дѣла, пообѣдать, пойти въ церковь къ вечернѣ и тамъ читать особыя молитвы, которыя я тебѣ спишу и безъ которыхъ нельзя обойтись; а потомъ во время повечерія снова поступать, какъ я сказалъ. Я самъ все это дѣлалъ и надѣюсь, что если и ты сдѣлаешь съ полнымъ благоговѣніемъ, то извѣдаешь чудное ощущеніе вѣчнаго блаженства, даже прежде чѣмъ окончишь весь кругъ покаянія.

— Все это не особенно тяжко и не такъ продолжительно, — отвѣчалъ братъ Пуччо, — и я думаю, что легко это выполню. Съ Божіею помощью, начну съ этого воскресенья.

Придя домой, онъ прежде всего разсказалъ все это — съ разрѣшенія монаха — своей женѣ. Та какъ нельзя лучше уразумѣла, что имѣлъ въ виду монахъ, предписывая это неподвижное стояніе до заутрени. Она сама нашла, что все это очень удобно придумано, и сказала ему, что всегда будетъ довольна всѣмъ, что онъ рѣшится предпринять для спасенія своей души. А чтобы Господь вмѣнилъ ему это покаяніе, она сама готова раздѣлить съ нимъ постъ, хотя не будетъ въ состояніи продѣлать все прочее. На томъ п согласились.

Когда настало воскресенье, братъ Пуччо приступилъ къ своему покаянію, а монахъ, стакнувшись съ женою его, почти каждый вечеръ пробирался къ ней, никѣмъ не замѣченный; онъ приносилъ съ собою разныхъ припасовъ, что можно было и выпить, и закусить; передъ заутреней онъ уходилъ, а братъ Пуччо приходилъ и ложился спать.

Мѣсто, избранное братомъ Пуччо для своего покаянія, находилось рядомъ съ спальнею жены и отдѣлялось отъ нея только тоненькою перегородкою. И вотъ однажды случилось, что братъ Пуччо ясно ощутилъ какое-то дрожаніе въ половицахъ. Онъ уже успѣлъ въ это время прочитать « Pater noster » сотню разъ, пріостановился на минутку и, не двигаясь съ мѣста, окликнулъ жену и спросилъ ее, что она такое дѣлаетъ? А та была большая забавница и отвѣтила ему:

— Ухъ, другъ ты мой, я ворочаюсь безъ передышки!

— Ворочаешься? — спросилъ Пуччо. — Съ чего же ты ворочаешься? Жена его, баба разбитная, отвѣчала со смѣхомъ (вѣроятно, было отъ, чего смѣяться):

— Чего же ты спрашиваешь? Самъ же ты постоянно твердишь, что кто безъ ужина ложится, тотъ всю ночь вертится! .

Братъ Пуччо подумалъ, что, вѣроятно, постъ, которому она вмѣстѣ съ нимъ предается, лишаетъ ее сна, отъ этого она и ворочается въ постели, и потому съ простодушіемъ сказалъ ей:

— Жена, вѣдь говорилъ я тебѣ, не постись, ты не послушала. Не думай ни о чемъ, постарайся успокоиться, а то ты такъ вертишься, что весь домъ ходуномъ ходитъ!

— Ладно, ты обо мнѣ не заботься! — отвѣчала она. Пуччо умолкъ и опять принялся за свои молитвы. А его жена съ этой ночи распорядилась стлать постель въ другой комнатѣ.

Такъ шло покаяніе брата Пуччо и развлеченіе его супруги съ монахомъ.

Примѣчанія

‎ Дзима дарить Франческо Верджеллези своего верхового коня и за это, сь его позволенія, говоритъ съ его женой, но такъ какъ она молчала, то онъ отвѣчалъ вмѣсто нея, и затѣмъ послѣдовало дѣйствіе, согласное съ его отвѣтомъ.

Свою новеллу о братѣ Пуччо Памфило закончилъ при смѣхѣ дамъ, и королева, съ женственной граціей, повелѣла Элизѣ продолжать. Та, слегка насмѣшливая, хотя безъ злости, а лишь по усвоенной привычкѣ, начала такимъ образомъ:

— Многіе, обладая большими познаніями, полагаютъ, что другіе ровно ничего не смыслятъ. Однако, разсчитывая одурачить другихъ, на самомъ дѣлѣ часто бываютъ одурачены сами и убѣждаются въ этомъ; а потому я считаю крайнимъ безуміемъ испытывать безъ надобности силу чужого ума; но такъ какъ не каждый держится моего мнѣнія, то я охотно разскажу вамъ, слѣдуя указанному порядку повѣствованія, что̀ случилось нѣкогда съ однимъ кавалеромъ изъ Пистои.

Былъ въ Пистойѣ, въ семьѣ Верджеллези, одинъ дворянинъ, но имени Франческо, человѣкъ очень богатый, разумный, во всемъ осмотрительный, но скупой выше всякой мѣры. Пришлось ему однажды ѣхать въ Миланъ для принятія должности подесты. Онъ досталъ все необходимое, чтобы торжественно явиться туда; не могъ лишь отыскать коня, какого слѣдовало. Не находя ничего по своему вкусу, онъ оставался въ раздумьѣ.

А въ то время жилъ въ Пистойѣ одинъ юноша, по имени Ричардо, изъ незнатнаго рода, но чрезвычайно богатый. Онъ всегда былъ такимъ выхоленнымъ и разодѣтымъ, что всѣ его прозвали Дзимой (щеголемъ). Давно любилъ онъ несчастной любовью супругу Франческо, которая была очень хороша собой и чрезвычайно добродѣтельна. Между прочимъ, онъ обладалъ однимъ изъ лучшихъ скакуновъ въ Тосканѣ, которымъ страшно дорожилъ за его красоту. Всѣмъ было извѣстно, что онъ вздыхаетъ по супругѣ Франческо; кто-то и надоумилъ послѣдняго, что пожелай онъ этого коня, такъ могъ бы пріобрѣсти, воспользовавшись любовью Дзима къ его женѣ. Франческо, поджигаемый скупостью, пригласилъ тогда Дзиму къ себѣ и обратился къ нему съ просьбою продать коня, питая надежду, что Дзима предложитъ ему лошадь въ подарокъ. Дзима, услыхавъ о томъ, усмѣхнулся и отвѣчалъ Франческо:

— Если бы вы мнѣ дали все, что только у васъ есть, и то не купили бы у меня коня; но въ подарокъ вы легко можете его получить: согласитесь только, чтобы я, прежде чѣмъ вы возьмете коня, могъ, съ вашего разрѣшенія и въ вашемъ присутствіи, сказать нѣсколько словъ вашей супругѣ; но въ такомъ отдаленіи отъ всѣхъ, чтобы никто не могъ меня слышать, кромѣ нея. — Франческо, поджигаемый скупостью и надѣясь, что ему удастся одурачить Дзиму, отвѣчалъ, что согласенъ: пусть сколько угодно словъ говоритъ. Самъ же, оставивъ его въ залѣ своего палаццо, пошелъ въ комнату жены и, сообщивъ ей, какъ легко онъ можетъ пріобрѣсти лошадь, приказалъ ей идти слушать Дзиму; но пусть она всячески остерегается хоть слово отвѣтить ему, что бы онъ ей ни твердилъ. Жена была очень недовольна такимъ порученіемъ, но, такъ какъ ей всетаки слѣдовало исполнить волю мужа, сказала, что сдѣлаетъ; затѣмъ направилась съ нимъ въ залу, послушать, что̀ Дзима будетъ говорить.

Ричардо, заключивъ предварительно точныя условія съ Франческо, сѣлъ съ его женою въ довольно далекомъ углу залы и началъ говорить ей такъ:

— Высокочтимая дама, безъ всякаго сомнѣнія, вы настолько мудры, что прекрасно и давно могли понять, какую любовь возбудила во мнѣ красота ваша, которая, не допуская сравненій, превосходитъ рѣшительно все, что когда-либо я видѣлъ прекраснаго; не стану говорить о присущихъ вамъ изящныхъ манерахъ и выдающихся добродѣтеляхъ, которыя способны увлечь всякую возвышенную душу; нѣтъ надобности также доказывать словами, что мое чувство къ вамъ самое сильное и самое пламенное, какое когда-либо испытывалъ мужчина къ женщинѣ и которое продлится до тѣхъ поръ, пока жалкая жизнь будетъ поддерживать мои члены, — даже долѣе: если и тамъ любятъ, подобно тому какъ здѣсь, то я буду вѣчно томиться къ вамъ страстью; поэтому вы можете быть увѣрены, что ничего у васъ нѣтъ, ни дорогого, ни ничтожнаго, что бы до такой степени вы могли считать своимъ, какъ меня, и всегда, вполнѣ полагаться на это, — все равно, каковъ бы я ни былъ самъ по себѣ. Тоже, разумѣется, и относительно всего, что̀ мнѣ принадлежитъ; а чтобы вы достовѣрнѣйшимъ образомъ въ томъ убѣдились, я скажу вамъ, что считалъ бы для себя величайшею милостью, еслибъ вы приказали мнѣ сдѣлать что-нибудь вамъ пріятное; мнѣ было бы это отраднѣе безпрекословнаго повиновенія мнѣ цѣлаго міра. Итакъ, если я вашъ, какъ вы слышите, то неужели напрасно я буду возносить горячія мольбы къ величію вашему, отъ котораго единственно можетъ снизойти на меня миръ и блаженство, и мое спасенье — ни откуда больше. Поэтому, какъ смиреннѣйшій рабъ, я прошу васъ, дорогое мое счастье, единственная отрада моей души, надеждой на которую она лишь и живетъ, сжигаемая страстью: пусть доброта ваша окажется безпредѣльной, и ваша прошлая жестокость ко мнѣ хоть немного смягчится; вѣдь я вашъ, такъ пусть ободренный вашимъ состраданіемъ и боготворя вашу дивную красоту, я въ состояніи буду сказать, что она вдохнула въ меня жизнь; вѣдь, если ваша высокая душа не склонится къ моимъ мольбамъ, безъ всякаго сомнѣнія, моя жизнь угаснетъ; я умру; васъ назовутъ моей убійцей. Положимъ, смерть моя принесетъ вамъ нѣкоторую славу, но я всетаки полагаю, что совѣсть не разъ будетъ васъ мучить: вы будете твердить себѣ, что не должны бы были поступать такимъ образомъ; когда-нибудь болѣе ко мнѣ благосклонная, вы скажете: «Боже, какъ я худо сдѣлала, что не сжалилась надъ моимъ Дзимой!» Терзаясь тѣмъ, что не сдѣлали этого, вы ощутите глубокую скорбь. Во избѣжаніе этого, пожалѣйте же меня теперь, когда вы еще можете мнѣ помочь; будьте милосерды ко мнѣ прежде, чѣмъ я погибну! Въ вашей власти сдѣлать меня самымъ счастливымъ или самымъ безталаннымъ человѣкомъ въ свѣтѣ! Надѣюсь, ваша любовь къ ближнему не допуститъ, чтобы я, въ награду за свою безмѣрную и незыблемую любовь, принялъ смерть. Нѣтъ, радостнымъ, полнымъ блаженства отвѣтомъ вы возстановите духъ мой, трепещущій отъ одного только взгляда на васъ!

Онъ замолчалъ; лишь нѣсколько слезинокъ, при глубокомъ вздохѣ, набѣжало на его глаза; затѣмъ онъ сталъ ждать, что̀ отвѣтитъ ему благородная дама. Она, нисколько не тронутая ни долгимъ его ухаживаніемъ, ни его турнирами, ни утренними канцонами, ни прочими вещами, продѣлывавшимися Дзимой изъ любви къ ней, была теперь сильно взволнована восторженными рѣчами этого пылкаго поклонника и начала чувствовать то, чего никогда еще до сихъ поръ не испытывала, а именно — любовь. Однако, слѣдуя данному ей мужемъ приказу, она хранила молчаніе, но не могла не обнаружить легкимъ вздохомъ того, что она охотно высказала бы, отвѣчая Дзимѣ.

Подождавъ съ минуту и видя, что отвѣта нѣтъ, Дзима сначала удивился, по потомъ сталъ догадываться о хитрости, употребленной Франческо; между тѣмъ, заглянувъ въ лицо дамы и видя, что глаза ея блестятъ и устремляются порой на него, улавливая кромѣ того вздохи, которые она затаивала слегка въ груди, онъ ощутилъ вдругъ радостную надежду и, вдохновившись ею, пришелъ къ новой идеѣ: онъ началъ послѣ того, какъ она выслушала его, отвѣчать самъ себѣ отъ имени дамы, слѣдующимъ образомъ:

— «Дзима мой, разумѣется, я давно ужь замѣтила, что любовь твоя ко мнѣ безпредѣльна и безупречна, и теперь еще болѣе убѣдилась въ томъ по твоимъ словамъ. Я радуюсь имъ: хотя порой я и казалась тебѣ жестокой, но не хочу, чтобъ ты думалъ, будто бы у меня и на душѣ тоже, о чемъ говорило мое лицо; напротивъ, я всегда тебя любила и ты былъ мнѣ дороже всѣхъ на свѣтѣ; но мнѣ пришлось такъ поступать изъ боязни другихъ, и ради поддержанія доброй молвы о моей добродѣтели; однако, теперь приближается часъ, въ который я могу ясно показать тебѣ, люблю ли я тебя, и воздать награду за чувство, которое ты питалъ ко мнѣ и питаешь. Ободрись же и надѣйся на счастье: Франческо отправится черезъ нѣсколько дней въ Миланъ, въ званіи подесты, и ты знаешь это, такъ какъ, любя меня, отдалъ ему своего дивнаго скакуна. Какъ только онъ уѣдетъ, я, безъ малѣйшаго обмана, обѣщаю тебѣ своей честью и той свѣтлой любовью, какую я къ тебѣ чувствую, что черезъ нѣсколько дней ты уже будешь со мною и наша страсть получитъ сладкое и полное удовлетвореніе; а чтобы мнѣ не говорить тебѣ еще разъ объ этомъ предметѣ до самой желанной минуты, то, когда днемъ ты увидишь два полотенца, повѣшенныя у окна моей комнаты, выходящаго въ садъ, въ ту же ночь, тщательно остерегаясь, чтобы тебя не замѣтили, постарайся проникнуть ко мнѣ черезъ садовую калитку. Ты застанешь меня въ ожиданіи тебя и всю ночь мы будемъ ликовать и тѣшиться другъ съ другомъ, какъ желаемъ».

Произнеся это отъ имени дамы, Дзима сталъ отвѣчать ей отъ себя слѣдующимъ образомъ:

— Дорогая моя, отъ несказанной радости, при вашемъ благосклонномъ отвѣтѣ, у меня такъ захватило дыханіе, что едва я въ состояніи что-либо выговорить, чтобы воздать должную вамъ благодарность; но, если бы я и могъ говорить, какъ хотѣлъ, мнѣ не хватило бы словъ, чтобы вполнѣ излить вамъ свою признательность, какъ я желаю и какъ слѣдовало бы мнѣ сдѣлать. Пусть же вашъ справедливый умъ самъ пойметъ, что я желалъ бы сказать, да не найду словъ; одно лишь скажу вамъ: какъ вы мнѣ приказали, такъ я непремѣнно и буду стремиться исполнить; тогда, можетъ быть, я воспряну духомъ подъ вліяніемъ дара, которымъ вы меня наградите, и попытаюсь, по мѣрѣ силъ и возможности, отблагодарить васъ; теперь же ничего болѣе не остается прибавить, какъ: да ниспошлетъ вамъ за это Творецъ, моя милая дама, все веселье и счастье, какого вы только хотите! Поручаю васъ Богу.

На все это дама не отвѣчала ни слова; а Дзима всталъ и направился къ Франческо, который, увидя это, пошелъ къ нему навстрѣчу и, посмѣиваясь, сказалъ:

— Ну, какъ ты находишь, хорошо я сдержалъ обѣщаніе?

— Нѣтъ, — отвѣчалъ Дзима, — вы обѣщали мнѣ доставить случай поговорить съ вашей женой, а между тѣмъ заставили меня разговаривать съ мраморной статуей. Выраженіе это очень понравилось Франческо, который, хотя и раньше былъ хорошаго мнѣнія о супругѣ, теперь сталъ еще лучшаго; потомъ онъ сказалъ:

— Вѣдь твой конь сталъ теперь моимъ!

— Да, — отвѣчалъ Дзима, — но, если бы я зналъ, что за свою любезность получу отъ васъ такую награду, то лучше бы подарилъ его вамъ безъ всякихъ условій. Эхъ, кабы Богъ мнѣ внушилъ такъ сдѣлать; теперь же вы купили скакуна, а я его не продалъ!

Франческо расхохотался въ отвѣтъ и, раздобывъ себѣ коня, отправился черезъ нѣсколько дней въ путь къ Милану, гдѣ и вступилъ въ должность подесты.

А супруга, оставшись одна въ своемъ домѣ, на свободѣ частенько раздумывала и о словахъ Дзимы, и о любви, которую онъ къ ней питалъ, и о подаренномъ имъ конѣ; видя вдобавокъ, какъ онъ безпрестанно ходитъ мимо ея дома, она сказала про себя:

«Что я съ собой дѣлаю, къ чему я трачу молодыя лѣта? Тотъ теперь уѣхалъ въ Миланъ и вернется не ранѣе, какъ черезъ шесть мѣсяцевъ, а когда онъ вознаградитъ меня за это? Когда я буду старухой? И кромѣ того, когда я встрѣчу такого любящаго поклонника, какъ Дзима? Я здѣсь одна и никого не боюсь; не знаю, почему мнѣ не воспользоваться столь благопріятнымъ временемъ, пока могу? У меня не всегда будетъ такое раздолье, какъ теперь. Объ этомъ никто и никогда не узнаетъ, а если бы и суждено было этому обнаружиться, всетаки лучше сдѣлать и каяться, чѣмъ не сдѣлать и — тоже каяться».