Мать поняла, что теперь не время упрекать сына, а надо лишь утѣшать его, и сказала ему:

— Такъ, дитя мое, зачѣмъ же было доводить себя до болѣзни? Но погоди, дай мнѣ время, я все устрою, и ты выздоровѣешь.

Молодой человѣкъ, исполненный надеждъ, вскорѣ значительно поправился, а мать, чрезвычайно этимъ довольная, начала обдумывать, какъ бы ей половчѣе выполнить свое обѣщаніе. Однажды она позвала Джанетту и въ ласковыхъ, шутливыхъ выраженіяхъ освѣдомилась, есть ли у ней возлюбленный. Покраснѣвъ отъ смущенія, Джанета отвѣтила:

— Сударыня, мнѣ, бѣдной дѣвушкѣ, выгнанной изъ дома, живущей въ чужихъ людяхъ, не подходящее дѣло и думать о любви.

— А коли нѣтъ, — сказала на это дама, — такъ, если хочешь, мы тебѣ доставимъ его; будешь жить съ нимъ въ радости и вполнѣ насладишься своей красотой; такой хорошенькой дѣвушкѣ жить безъ любовника какъ-то и не пристало.

— Сударыня, — отвѣчала Джанетта, — вы приняли меня на воспитаніе отъ отца нищаго, выростили, какъ собственную дочь, и за это я обязана всячески угождать вамъ; но въ этомъ я не могу васъ уважить и полагаю, что поступлю, какъ слѣдуетъ. Если вамъ будетъ угодно найти мнѣ мужа, я буду любить его, а другого — нѣтъ. Изъ всего наслѣдія моихъ предковъ у меня осталось одно сокровище — честь, и я буду его беречь и соблюдать, пока жива.

Почтенная дама убѣдилась, что эти слова дѣвушки совершенно разрушаютъ всѣ ея первоначальные планы насчетъ исполненія обѣщаннаго сыну. Но, какъ женщина добрыхъ нравовъ, она внутренно вполнѣ одобряла дѣвушку; все же она еще попыталась соблазнить ее:

— Какъ, Джанетта, — сказала она, — а если бы самъ король, молодой рыцарь, пожелалъ испытать удовольствія твоей любви, неужели ты отказала бы ему?

На это дѣвушка тотчасъ отвѣтила:

— Король могъ бы силою завладѣть мною, но добровольнаго согласія и онъ не добился бы отъ меня ни на что̀ предосудительное.

Тогда дама, понявъ настроеніе ея духа, рѣшила не тратить больше словъ даромъ, а испытать ее. Она сказала сыну, что когда онъ выздоровѣетъ, то она помѣститъ ее съ нимъ въ одну комнату; тогда онъ самъ пусть добивается склонить ее къ своимъ желаніямъ: ей, матери, не прилично играть роль сводни, уговаривать и упрашивать дѣвушку уступить сыну. Сынъ на это ни подъ какимъ видомъ не соглашался. Состояніе его здоровья вдругъ стало быстро ухудшаться. Мать, видя это, откровенно переговорила съ Джанеттою, но та отказалась еще съ большимъ упорствомъ, чѣмъ прежде. Тогда она все разсказала мужу, и, хотя тяжело имъ было, оба порѣшили дозволить сыну жениться, предпочитая лучше видѣть сына съ женою неровнею да живымъ, нежели безъ жены да мертвымъ. Такъ они н сдѣлали. Джанетта была очень довольна и съ жаромъ благодарила Бога за то, что не оставилъ ея. А все же она продолжала называть себя дочерью пикардійца. Молодой человѣкъ выздоровѣлъ, самымъ веселымъ образомъ справилъ свою свадьбу и прекрасно зажилъ съ молодою женою.

Перотто все время оставался у королевскаго маршала. Онъ выросъ и пользовался милостью своего господина. Изъ него вышелъ самый мужественный юноша и первый красавецъ на всемъ островѣ . И не было по всей странѣ никого, кто могъ бы побѣдить его въ турнирахъ, въ скачкахъ и всевозможныхъ другихъ воинскихъ упражненіяхъ. Его прозвали Перотто Пикардійцемъ, и подъ этимъ именемъ онъ сталъ извѣстенъ и знаменитъ всюду. И какъ его сестру не оставилъ Господь, такъ и ему показалъ, что помнитъ о немъ. Когда въ той странѣ насталъ чумный моръ, тамъ погибла почти половина всего населенія, не говоря о томъ, что изъ оставшихся въ живыхъ многіе бѣжали отъ страха въ другія области, такъ что страна казалась всѣми покинутою. Во время этого повѣтрія умеръ самъ его покровитель, маршалъ, скончались его жена и сынъ и многіе другіе — братья, племянники, родственники. Осталась въ живыхъ только одна дочь, дѣвушка-невѣста, да Перотто съ немногими служителями. Когда чума прекратилась, дѣвушка вышла за Перотто замужъ; она знала его за человѣка умнаго и достойнаго и избрала его себѣ въ мужья по совѣту немногихъ оставшихся въ живыхъ сосѣдей-земляковъ; и онъ сталъ хозяиномъ всего имущества, перешедшаго по наслѣдству къ дѣвушкѣ. Король англійскій, услышавъ о смерти маршала и зная по слухамъ о доблестяхъ Перотто Пикардійца, избралъ его преемникомъ покойнаго и назначилъ своимъ маршаломъ.

Такая-то судьба выпала двумъ неповиннымъ дѣтямъ графа Ангверскаго, которыхъ онъ покинулъ, можно сказать, на произволъ судьбы.

Прошло восемнадцать лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ графъ Ангверскій бѣжалъ изъ Парижа. Онъ жилъ все въ Ирландіи, много перестрадалъ за это время и успѣлъ сильно состариться. И захотѣлось ему узнать, если возможно, что сталось съ его дѣтьми. Онъ зналъ, что его наружность совсѣмъ измѣнилась по сравненію съ прежнимъ, чувствовалъ себя, вслѣдствіе постояннаго упражненія въ грубой работѣ, гораздо болѣе крѣпкимъ, чѣмъ прежде, когда жилъ въ довольствѣ и праздности, и вотъ онъ покинулъ своего хозяина и пошелъ, бѣдно одѣтый, въ ту мѣстность Англіи, гдѣ оставилъ Перотто. Онъ засталъ его уже маршаломъ и знатнымъ вельможею, здоровымъ, красивымъ; все это было ему отрадно, но онъ не захотѣлъ открыться сыну, пока не найдетъ Джанетты. Онъ вновь пустился въ путь и прибылъ въ Лондонъ. Стороною онъ навелъ справки о дамѣ, у которой оставилъ дѣвочку, и узналъ, что его дочка стала женою ея сына, и это порадовало его. Всѣ пережитыя невзгоды показались ему ничтожными послѣ того, какъ онъ нашелъ своихъ дѣтей живыми, здоровыми и счастливыми. И сталъ онъ, принявъ видъ нищаго, ходить около ея дома, чтобы увидѣть ее. Однажды его увидѣлъ Джакетто Ламіенсъ — такъ звали мужа Джанетты — почувствовалъ къ нему жалость, видя его такимъ старымъ и нищимъ, и приказалъ слугѣ привести его въ домъ и накормить Христа ради. Слуга все это охотно исполнилъ. У Джанетты было отъ Джакетто нѣсколько сыновей, и старшему изъ нихъ шелъ уже девятый годъ; это были прелестнѣйшія и милѣйшія дѣтки въ мірѣ. Когда они увидѣли стараго графа, въ то время какъ онъ ѣлъ, они окружили его и начали ласкать, точно движимыя тайнымъ предчувствіемъ, что этотъ старецъ — ихъ дѣдъ. Онъ зналъ, что это его внуки, въ свою очередь ласкалъ ихъ, такъ что ребятишки не хотѣли отъ него отойти, несмотря на зовъ ихъ воспитателя. Джанетта, услыхавъ шумъ, вышла изъ комнаты и пригрозила дѣтямъ, что накажетъ ихъ, если они не будутъ слушаться воспитателя. Дѣти расплакались и говорили, что хотятъ остаться со старичкомъ, который любилъ ихъ больше, чѣмъ дядька; и мать, и графъ разсмѣялись надъ этимъ. Графъ поднялся съ мѣста и привѣтствовалъ хозяйку не какъ отецъ свою дочь, а какъ бѣдный нищій богатую даму, и почувствовалъ въ душѣ необычайную радость при видѣ ея. Она же ни тогда, ни впослѣдствіи не могла признать его: до такой степени онъ перемѣнился; этотъ старый, сѣдой, бородатый человѣкъ, ставшій смуглымъ и тощимъ, казался совсѣмъ другимъ человѣкомъ. Дама, видя, что дѣти не хотятъ уходить и плачутъ, когда ихъ пытаются увести насильно, сказала воспитателю, чтобы оставилъ ихъ въ покоѣ. Дѣти остались со старикомъ, а въ это время въ комнату вошелъ отецъ Джакетто, которому воспитатель разсказалъ всю исторію. Тотъ все время не долюбливалъ Джанетты и сказалъ:

— Пусть ихъ, ихъ ужь такъ видно Господь уродилъ, что вышли вылитые портреты тѣхъ, отъ кого произошли. По матери они бродяги, нищіе, такъ нѣтъ ничего и удивительнаго, что льнутъ къ нищему!

Слова эти болѣзненно отозвались въ сердцѣ графа, но онъ, пожавъ плечами, перенесъ и эту обиду, какъ перенесъ уже много другихъ. Между тѣмъ Джакетто узналъ, съ какимъ восторгомъ дѣти приняли старика, т. е. графа, и хотя это ему не понравилось, но онъ такъ ихъ любилъ, что, не желая видѣть ихъ слезъ, приказалъ, чтобы старика оставили при домѣ, если онъ годится на какую-нибудь работу. Тотъ сказалъ, что охотно остался бы, но что онъ умѣетъ только ходить за лошадьми и что всю жизнь только это и дѣлалъ. Ему дали лошадь; Исправлена опечатка: я и вотъ онъ началъ ходить за нею, а въ свободное время — забавлять дѣтей. Въ то время, какъ судьба вела такими путями графа Ангверскаго и его дѣтей, французскій король, послѣ многихъ схватокъ и перемирій съ нѣмцами, скончался, и на престолъ вступилъ его сынъ, изъ-за супруги котораго графъ былъ изгнанъ. Новый король по истеченіи срока перемирія возобновилъ жестокую войну съ нѣмцами. Англійскій король, ставшій ему родственникомъ, прислалъ ему въ помощь многочисленный отрядъ войска подъ предводительствомъ маршала Перотто и Джакетто Ламіенса, сына другого маршала, а съ нимъ вмѣстѣ пошелъ на войну и служившій у него старикъ, т. е. графъ Ангверскій. Онъ долго пробылъ въ рядахъ войска, оставаясь неузнаннымъ и исполняя обязанности конюха. Какъ человѣкъ опытный и умный, онъ своими совѣтами приносилъ столько пользы, сколько отъ него и не подумали бы требовать. Случилось, что во время войны французская королева тяжко занемогла. Чувствуя приближеніе смерти и терзаемая укоромъ совѣсти за свой грѣхъ, она исповѣдалась руанскому архіепископу, который славился своею святостью и добротою, и между другими своими прегрѣшеніями призналась и въ этой тяжкой клеветѣ, которая погубила графа Ангверскаго. Объ этомъ она повѣдала не только одному духовнику, но и многимъ знатнымъ людямъ, поручая имъ упросить короля, чтобы онъ возстановилъ графа въ его правахъ, если графъ еще живъ, а если умеръ, то чтобы его наслѣдіе перешло къ его дѣтямъ. Вскорѣ послѣ того она скончалась и была погребена съ подобающею честью. Когда королю было сообщено объ этомъ, онъ долго и много сокрушался о несправедливости, оказанной доблестному человѣку. Онъ приказалъ оповѣстить по всему войску и по всѣмъ мѣстамъ, что, кто доставитъ вѣсти о графѣ Ангверскомъ или о его дѣтяхъ, тому будетъ дана значительная награда, такъ какъ изъ покаянія, принесеннаго королевою, сдѣлалось извѣстнымъ, что онъ неповиненъ въ преступленіи, за которое осужденъ на изгнаніе; поэтому король постановилъ возвратить ему всѣ его права и вернуть въ прежнее состояніе. Графъ, остававшійся простымъ служителемъ, услышавъ это извѣщеніе и зная, что все это справедливо, тотчасъ пошелъ къ Джакетто и просилъ его вмѣстѣ съ нимъ отправиться къ Перотто, утверждая, что онъ покажетъ имъ то, что ищетъ король. Когда они сошлись, графъ Исправлена опечатка: сказалъ, сказалъ Перотто, который думалъ было объявить о себѣ:

— Перотто, вотъ этотъ Джакетто взялъ замужъ твою сестру безъ всякаго приданаго. Для того, чтобы она не оставалась безприданницею, я хочу, чтобы онъ, а никто иной воспользовался великою наградою, обѣщанною за доставленіе о тебѣ извѣстій. Пусть же онъ объявитъ, что ты сынъ графа Ангверскаго, что жена его — твоя сестра Віоланта, и что я — самъ графъ Ангверскій, вашъ отецъ.

Услышавъ это и пристально всмотрѣвшись въ старика, Перотто тотчасъ же узналъ его, съ плачемъ бросился къ его ногамъ, обнялъ его и сказалъ:

— Да будетъ благословенно ваше возвращеніе, дорогой отецъ!

Джакетто, сначала услышавшій слова графа, а потомъ увидѣвшій, что сдѣлалъ Перотто, былъ приведенъ въ такое изумленіе и охваченъ такою радостью, что не зналъ, что и дѣлать. Однако, не сомнѣваясь въ истинѣ услышаннаго и вдругъ со стыдомъ вспомнивъ о бранныхъ словахъ, съ которыми иногда обращался къ графу-конюху, со слезами упалъ къ его ногамъ и съ умиленіемъ просилъ его забыть прежнія обиды; графъ добродушно поднялъ его и все ему простилъ. Долго они бесѣдовали, со слезами вспоминая прошлое и радуясь своему счастью. Джакетто и Перотто хотѣли тотчасъ прилично одѣть графа, но онъ ни за что на это не согласился; онъ настаивалъ, чтобы прежде всего Джакетто получилъ обѣщанную награду и представилъ бы его королю въ его убогой одеждѣ, съ цѣлью сильнѣе пристыдить его. Тогда Джакетто, сопровождаемый Перотто и графомъ, предсталъ передъ королемъ и просилъ дозволенія указать ему графа и его сына, если ему будетъ дана за это обѣщанная награда. Король тотчасъ приказалъ принести награды, предназначенныя за всѣхъ, и, указывая на нихъ Джакетто, сказалъ, что онъ можетъ ихъ взять, если вправду сумѣетъ указать графа и его дѣтей. Тогда Джакетто обернулся и, выставивъ впередъ графа, своего конюха, и Перотто, сказалъ:

— Государь, вотъ отецъ и сынъ, дочери же, которая за мною замужемъ, нѣтъ здѣсь, но съ Божіею помощью вы скоро и ее увидите! Король вглядѣлся въ графа, и хотя тотъ страшно измѣнился, все же, наконецъ, призналъ его. Со слезами на глазахъ поднялъ онъ преклонившаго колѣни старика, обнялъ его и поцѣловалъ, обласкалъ Перотто и распорядился, чтобы графу были доставлены одежды, прислуга, кони и вооруженіе, какъ подобаетъ его благородному званію; это и было тотчасъ исполнено. Кромѣ того, король оказалъ почести Джакетто и разспросилъ о его прошломъ. Когда Джакетто получилъ награды за указаніе графа и его дѣтей, графъ, обратясь къ нему, сказалъ:

— Возьми эти дары отъ щедротъ нашего государя, да не забудь сказать своему отцу, что твои дѣти, мои и его внуки, по матери совсѣмъ не нищіе и не бродяги!

Джакетто взялъ дары и вызвалъ въ Парижъ свою жену и мать; пріѣхала и жена Перотто, и всѣ они пребывали здѣсь въ величайшемъ счастіи съ старымъ графомъ, котораго король возстановилъ во всѣхъ имущественныхъ правахъ и возвысилъ болѣе, чѣмъ прежде. Послѣ того всѣ были отпущены по домамъ, а онъ остался въ Парижѣ и жилъ, окруженный всеобщимъ почетомъ.

Примѣчанія

‎ Генуэзецъ Бернабо, обманутый Амброджоло, проигрываетъ пари и приказываетъ убить неповинную жену. Она бѣжитъ и служитъ у султана въ мужской одеждѣ. Она находитъ обманщика, вызываетъ Бернабо въ Александрію, гдѣ обманщикъ несетъ возмездіе, вновь одѣвается въ женское платье и возвращается въ Геную съ разбогатѣвшимъ мужемъ.

Трогательная повѣсть Элизы была окончена, и королева Филомена, высокая и красивая особа, выдѣлявшаяся среди прочихъ своимъ веселымъ, смѣющимся лицомъ, немного поразсмысливъ, сказала:

— Надо же, однако, соблюсти уговоръ нашъ съ Діонео; остается разсказывать только ему и мнѣ; сначала я разскажу свою повѣсть, а потомъ пусть онъ разсказываетъ послѣдній; онъ объ этомъ самъ просилъ, какъ объ особой милости. — И затѣмъ она начала такъ:

— Часто приходится слышать пословицу, что обманщикъ обманутому подвертывается подъ ноги. Такое правило трудно было бы объяснить, если бы факты не доказывали его справедливости. Вотъ я и намѣреваюсь показать вамъ въ своей новеллѣ, что люди говорятъ правду, и, кстати, этимъ же разсказомъ внушить вамъ, милѣйшія подруги, чтобы вы остерегались обманщиковъ.

Въ одной парижской гостинницѣ собралось нѣсколько богатѣйшихъ купцовъ-итальянцевъ, прибывшихъ туда по разнымъ своимъ дѣламъ. Однимь вечеромъ всѣ они какъ-то особенно весело поужинали и начали бесѣдовать о томъ, о другомъ. Переходя отъ одного предмета къ другому добрались въ разговорахъ до своихъ женъ, оставшихся по домамъ и одинъ изъ нихъ сказалъ:

— Ужь не знаю, какъ тамъ поживаетъ моя супруга, а что касается до меня самого, то я не зѣваю, когда мнѣ попадается подъ руку хорошенькая дѣвчоночка; жена женой, а коли представляется случай развлечься то отчего же имъ не воспользоваться.

Другой сказалъ на это:

— И я тоже. Видите ли, — думаю я или не думаю о томъ, не развлекается ли моя супруга разными приключеніями, вѣрю я ей или нѣтъ — все равно она будетъ развлекаться, коли захочетъ. А коли такъ, что же мнѣ-то умничать? Какъ аукнется, такъ и откликнется!

И третій сказалъ что-то вродѣ того. Мало-по-малу всѣ единодушно сошлись на томъ, что оставшіяся дома жены не будутъ зря терять времена. Только одинъ изъ собесѣдниковъ, по имени Бернабо-Ломеллинъ, родомъ изь Генуи, утверждалъ противное; онъ увѣрялъ, что, благодаря особой милости Божіей, взялъ въ жены женщину, исполненную всѣхъ добродѣтелей, какія приличествуютъ не только женщинѣ, но даже рыцарю или оруженосцу, и другой такой женщины не найти во всей Италіи; что ома молода и красавица, ловка и проворна, и что въ какой угодно женской работѣ, въ рукодѣльяхъ, въ вышиваньи шелками и тому подобныхъ вещахь, — нѣтъ ей равной. Онъ утверждалъ, что никакой конюшій, никакой служитель не сумѣетъ лучше прислужить за господскимъ столомъ, чѣмь она, потому что она самая благовоспитанная, умная и добронравная женщина. Наконецъ — такъ утверждалъ счастливый мужъ — она умѣетъ ѣздить верхомъ, спускать ловчую птицу, читать, писать и считать лучше любого купца. Послѣ многихъ другихъ похвалъ онъ коснулся и того предмета, о которомъ у нихъ зашла рѣчь, и клятвенно утверждалъ, что не найти женщины болѣе вѣрной н цѣломудренной, чѣмъ его жена, если бы, по его словамъ, онъ десять лѣтъ подъ-рядъ или даже вѣчно оставался внѣ дома, то и тогда она не завела бы никакихъ шашней съ постороннимъ мужчиною.

Среди бесѣдовавшихъ былъ одинъ молодой купчикъ родомъ изъ Пьяченцы, но имени Амброджоло, который расхохотался во все горло надъ послѣдними словами Бернабо, и съ ироніею спросилъ у него, не пожаловалъ ли ему императоръ, въ видѣ особой милости, привилегію, которой не обладаетъ никто на свѣтѣ, кромѣ него. Бернабо, нѣсколько возбужденный, отвѣтилъ, что эта привилегія дана ему не императоромъ, а самимъ Богомъ, Который, дескать, будетъ посильнѣе всякаго императора. На это Амброджоло возразилъ:

— Бернабо, я нисколько не сомнѣваюсь, что ты твердо вѣришь въ то, что̀ говоришь. Но ты, какъ мнѣ кажется, мало углубляешься въ суть вещей; ибо, если бы вникъ въ дѣло какъ слѣдуетъ, то, будучи человѣкомъ неглупымъ, запримѣтилъ бы многое, что побуждало бы тебя разсуждать о такого рода вещахъ въ болѣе сдержанномъ тонѣ. А для того, чтобъ ты не подумалъ, что у всѣхъ насъ, разсуждавшихъ здѣсь о своихъ женахъ, онѣ какія-нибудь особенныя, не такія, какъ твоя, что мы только потому такъ о нихъ и думаемъ, а не на основаніи опыта и знанія истинной природы вещей, я намѣренъ побесѣдовать съ тобою на эту тему поподробнѣе. Постоянно слышишь, что мужчина самое благородное изъ созданныхъ Богомъ смертныхъ существъ, а затѣмъ уже идетъ женщина. Мужчина, какъ всякій полагаетъ и какъ видно и по дѣламъ, совершеннѣе женщины, и какъ существо болѣе совершенное, долженъ обладать большею твердостью и постоянствомъ, ибо женщины, вообще говоря, болѣе подвижны. Почему это такъ — можно было бы доказать многими естественными доводами, но я теперь не стану ихъ приводить. Итакъ, если мужчина, который обладаетъ большею твердостью, не можетъ устоять противъ женщины, не только въ томъ случаѣ, когда она сама въ немъ заискиваетъ, но и тогда, когда онъ является искателемъ, и дѣлаетъ все возможное для того, чтобы обладать предметомъ своихъ желаній, и если это случается съ нимъ не разъ въ мѣсяцъ, а чуть не по тысячѣ разъ въ день, то какъ можешь ты надѣяться, что женщина, существо отъ природы непостоянное, устоитъ противъ мольбы, противъ лести, подарковъ, и тысячи другихъ уловокъ, къ которымъ прибѣгаетъ умный мужчина, влюбленный въ нее? Неужели ты думаешь, что она выдержитъ? Право же, я не вѣрю, что ты этому вѣришь, хотя ты и утверждаешь, что вѣришь. Вѣдь ты самъ говоришь, что твоя жена женщина, изъ плоти и костей, какъ и другія. Если такъ, то у ней должны быть тѣ же самыя желанія и тѣ же самыя силы, чтобы противиться своимъ естественнымъ вожделѣніямъ, какъ и у другихъ. И хотя бы она была честнѣйшая изъ женщинъ, она можетъ сдѣлать то же, что и каждая другая, и положительно никакъ невозможно это отрицать съ тою горячностью, въ какую ты впадаешь.

На это Бернабо возразилъ:

— Я купецъ, а не философъ, а потому и отвѣчу тебѣ по-купечески. Все, что ты говоришь, конечно, можетъ случиться съ дурами, у которыхъ нѣтъ ни стыда, ни совѣсти. А умныя крѣпко стерегутъ свою честь, и при томъ гораздо лучше ее понимаютъ и цѣнятъ, нежели мужчины, которымъ до нея мало заботы; вотъ изъ такихъ, именно, и моя жена.

— Видишь ли, — сказалъ на это Амброджоло, — если бы послѣ каждой новой шашни у нихъ выросталъ на лбу рогъ, во свидѣтельство того, что произошло, то, пожалуй, я согласенъ, мало нашлось бы охотницъ. Но не только рога не выростаютъ, а у такихъ, что поумнѣе, даже и вовсе никакихъ слѣдовъ не оказывается. А вѣдь совѣсть и чувство поруганной чести выступаютъ на сцену только тогда, когда дѣло выйдетъ наружу; поэтому-то онѣ и обдѣлываютъ свои дѣла въ секретѣ, и только дуры не заботятся объ этомъ. Будь увѣренъ, что непорочною остается только та, которой никто не искалъ, или которая сама искала да получила отказъ. И хотя все это вѣрно и такъ и быть должно, въ силу естественнаго порядка вещей, всетаки я, пожалуй, и не утверждалъ бы этого съ такою положительностью, если бы не видѣлъ тому много разъ явныхъ доказательствъ на примѣрѣ многихъ женщинъ. Говорю тебѣ прямо: случись мнѣ повстрѣчаться съ этою самою праведницею, твоею женою, я бы въ самомъ непродолжительномъ времени добился отъ нея того же, чего умѣлъ добиться отъ другихъ.

Раздраженный Бернабо отвѣчалъ ему:

— Всѣ эти споры и разговоры — одна трата времени; ты будешь говорить одно, я — другое, и ничего изъ этого не выйдетъ. Но, коли ты увѣренъ, что всѣ онѣ такъ уступчивы, и при томъ хвастаешь своимъ умѣніемъ ладить съ ними, то, чтобы доказать тебѣ честность моей жены, я говорю тебѣ, что готовъ дать голову на отсѣченіе, если тебѣ когда-либо удастся склонить ее къ исполненію своихъ желаній; а если тебѣ это не удастся, я готовъ удовольствоваться тѣмъ, чтобы ты уплатилъ мнѣ тысячу золотыхъ флориновъ.

Амброджоло, въ свою очередь сильно возбужденный споромъ, сказалъ:

— Бернабо, мнѣ съ твоею кровью нечего дѣлать въ случаѣ выигрыша. Но, коли ты хочешь имѣть доказательство тому, что я утверждалъ, ставь пять тысячъ флориновъ противъ моей тысячи; это всетаки меньше, чѣмъ стоитъ твоя голова. Если ты не назначаешь никакого срока, то я обязуюсь отправиться въ Геную и черезъ три мѣсяца, считая со дня моего отъѣзда, добиться отъ твоей жены исполненія моихъ желаній; а въ знакъ удачи обязуюсь привести съ собою что-нибудь изъ числа самыхъ дорогихъ для нея вещей и вообще представить такія доказательства, которыя ты самъ признаешь несомнѣнными. Все это подъ условіемъ, чтобы ты далъ обѣщаніе въ эти три мѣсяца не возвращаться въ Геную и ничего не писать женѣ объ этомъ дѣлѣ.

Бернабо выразилъ полное согласіе. Несмотря на то, что другіе купцы, которые тамъ присутствовали, старались разстроить эту сдѣлку, зная, что отъ этого можетъ произойти большая бѣда, у обоихъ спорщиковъ такъ разгорѣлось сердце, что, вопреки всякимъ уговорамъ, они утвердили свои взаимныя обязательства письменнымъ договоромъ и рукоприкладствомъ. Послѣ заключенія условія Бернабо остался, а Амброджоло, по возможности не теряя времени, отправился въ Геную. Пробывъ тамъ нѣсколько дней и тщательно освѣдомившись о мѣстожительствѣ дамы и о ней самой, услышалъ еще больше того, что утверждалъ Бернабо, и понялъ онъ, что затѣялъ очень глупое дѣло. Однако же, онъ столкнулся съ одной бѣдной женщиной, которая часто бывала у дамы въ домѣ и которой та много помогала. Впрочемъ, путемъ подкупа этой женщины онъ добился только одного, а именно, та согласилась внести его, въ особо устроенномъ по его указанію сундукѣ, не только въ домъ, но даже въ спальную почтенной дамы; женщина упросила ее, чтобы она позволила поставить этотъ сундукъ на нѣсколько дней, пока она будетъ въ отлучкѣ. Сундукъ остался въ комнатѣ, и когда наступила ночь, въ тотъ часъ, когда по разсчету Амброджоло, дама уже заснула, онъ отперъ сундукъ захваченными съ собою инструментами и крадучись вошелъ въ комнату, въ которой оставался зажженный огонь. Такимъ образомъ онъ могъ подробно осмотрѣть все расположеніе, живопись по стѣнамъ и всѣ другіе примѣтные предметы, которые были въ комнатѣ, и все это удержать у себя въ памяти. Затѣмъ, подойдя къ кровати и видя, что дама и бывшій съ нею малютка крѣпко спятъ, осторожно открылъ ее всю, увидѣлъ, что нагая она такъ же хороша, какъ одѣтая, но не высмотрѣлъ никакой особой примѣты, кромѣ одной, которую замѣтилъ у нея подъ лѣвою грудью, именно, родимое пятнышко, окруженное волосками, блиставшими, какъ золото. Высмотрѣвъ эту примѣту, онъ опять осторожно закрылъ ее, хотя у него и было сильное искушеніе прилечь рядомъ съ нею, рискуя своею жизнью. Но онъ слышалъ, какъ она строга и недоступна и потому не рѣшился на это. Большую часть ночи онъ провелъ въ комнатѣ, досталъ изъ шкапа ея кошелекъ, накидку, нѣсколько колецъ, поясковъ, положилъ все это въ свой ящикъ, самъ туда влѣзъ и опять заперъ ящикъ. Такъ онъ провелъ у ней двѣ ночи, а дама ничего и не подозрѣвала. На третій день, по данному имъ приказанію, та женщина пришла за своимъ сундукомъ и унесла его туда, откуда взяла. Амброджоло вылѣзъ изъ него и, уплативъ женщинѣ по уговору, со всевозможною поспѣшностью вернулся въ Парижъ до истеченія условнаго срока.

Онъ созвалъ всѣхъ купцовъ, которые находились при спорѣ и заключеніи пари, и въ присутствіи Бернабо объявилъ, что пари имъ выиграно, потому что онъ исполнилъ то, въ чемъ похвалялся. И, чтобы доказать это, прежде всего описалъ видъ комнаты, сказалъ, какъ въ ней расписаны стѣны, и наконецъ показалъ всѣ вещи, которыя, по его словамъ, онъ будто бы получилъ отъ самой дамы. Бернабо долженъ былъ подтвердить, что комната въ самомъ дѣлѣ такова, какъ онъ говорилъ, и сверхъ того признать, что тѣ вещи дѣйствительно принадлежатъ его женѣ. Но онъ поставилъ на видъ, что о расположеніи комнаты онъ могъ узнать отъ кого-нибудь изъ прислуги и тѣмъ же путемъ могъ добыть и вещи, такъ что если онъ ничего другого не предъявитъ, то этимъ еще не докажетъ, что выигралъ пари. На это Амброджоло сказалъ:

— Право, и этого достаточно, но коли хочешь, чтобъ я сказалъ больше, то изволь, я скажу тебѣ, что у синьоры Циневры, твоей жены, подъ лѣвою грудью есть довольно крупненькое родимое пятнышко, а вокругъ него штукъ шесть волосковъ, блестящихъ какъ золото.

Точно ножемъ по сердцу ударили Бернабо эти слова, до такой степени ему было тяжко. Онъ весь перемѣнился въ лицѣ, и хотя не произнесъ ни единаго слова, но всѣ ясно увидѣли, что Амброджоло говорилъ вѣрно. Спустя нѣкоторое время онъ сказалъ:

— Господа, что Амброджоло сказалъ, то вѣрно; поэтому, такъ какъ онъ выигралъ, то пусть явится за своимъ выигрышемъ и получитъ его. И на другой же день уплатилъ Амброджоло все, что слѣдовало.

Жестоко озлобленный на жену, выѣхалъ Бернабо изъ Парижа и поѣхалъ въ Геную. Онъ не захотѣлъ даже въѣзжать въ городъ, а остановился миляхъ въ двадцати отъ него, въ одномъ изъ своихъ имѣній. Отсюда онъ послалъ въ городъ одного изъ своихъ слугъ, которому во всемъ довѣрялъ, съ двумя верховыми конями и съ письмомъ къ женѣ, въ которомъ извѣщалъ о своемъ прибытіи и просилъ ее пріѣхать къ нему съ тѣмъ слугою. А слугѣ втайнѣ наказалъ, чтобы онъ дорогою, выбравъ удобное мѣсто, убилъ ее безъ всякой жалости и потомъ вернулся бы къ нему. Посланный прибылъ въ Геную, отдалъ письмо, исполнилъ порученіе, былъ принятъ дамою съ величайшею радостью, и на другой же день она вмѣстѣ съ нимъ, верхомъ на конѣ, направилась къ ихъ имѣнію. Они ѣхали вмѣстѣ, бесѣдуя, о томъ о семъ, и наконецъ прибыли въ глубокую и пустынную лощину, окруженную скалами и деревьями; слуга порѣшилъ, что тутъ онъ всего безопаснѣе для себя можетъ выполнить приказаніе своего хозяина, вынулъ ножъ и, схвативъ даму за руку, сказалъ ей:

— Ну, хозяйка, молитесь Богу; дальше этого мѣста вы не двинетесь, тутъ вамъ придется умереть!

Дама, видя ножъ и слыша эти слова, пришла въ ужасъ и сказала ему:

— Что ты, Господь съ тобой! За что тебѣ убивать меня, что я тебѣ сдѣлала?

— Меня вы ничѣмъ не обидѣли, — отвѣчалъ тотъ, — а оскорбили вы вашего мужа, чѣмъ, именно, ужь этого не умѣю вамъ сказать, а знаю объ этомъ лишь потому, что онъ приказалъ мнѣ дорогою убить васъ безъ всякаго милосердія, а коли я того не сдѣлаю, онъ посулилъ меня самого повѣсить. Вы знаете, какъ я ему преданъ, какъ же мнѣ было отказаться сдѣлать то, что онъ приказывалъ? Видитъ Богъ, какъ я жалѣю васъ, но дѣлать нечего!

— О, сжалься надо мною, ради Бога, — молила его дама съ горькими слезами, — не дѣлайся изъ угожденія другому убійцей человѣка, который ничѣмъ тебя не обидѣлъ! Богу извѣстно, что я не сдѣлала ничего противъ моего мужа, чѣмъ бы могла заслужить такую расправу. Но не будемъ теперь разсуждать объ этомъ. Ты можешь, если хочешь, одновременно угодить и Богу, и своему господину, и мнѣ такимъ образомъ: возьми вотъ эти всѣ мои одежды, а мнѣ отдай только твой кафтанъ и накидку, потомъ вернись къ твоему господину, скажи ему, что убилъ меня. Клянусь тебѣ тѣмъ спасеніемъ, которымъ буду тебѣ обязана, что я уйду туда, откуда ни до него, ни до тебя, ни до здѣшнихъ мѣстъ никогда не дойдутъ вѣсти!

Слуга, самъ но себѣ не имѣвшій никакой охоты убивать ее, легко поддался жалости; онъ взялъ ея одежды, далъ ей свой кафтанъ и верхнее платье, оставилъ ей деньги, которыя съ нею были, попросилъ, чтобы она удалилась изъ тѣхъ мѣстъ, оставилъ ее одну, пѣшую, въ той лощинѣ и воротился къ своему господину, которому сказалъ, что исполнилъ его приказаніе и видѣлъ, какъ волки растерзали ея тѣло.

Черезъ нѣкоторое время Бернабо вернулся въ Геную, и когда тамъ узнали эту исторію, всѣ сильно порицали его.

Тѣмъ временемъ дама осталась одна съ своимъ горемъ. При наступленіи ночи она, перемѣнивъ, какъ могла, свою наружность, пошла въ избушку, находившуюся по близости. Здѣсь она достала отъ одной старушки, что ей было нужно, перешила на свой ростъ кафтанъ, укоротивъ его, изъ своей рубашки сшила панталоны, остригла волосы и, преобразивъ себя въ матроса, пошла по направленію къ морю. Ей удалось повстрѣчать одного каталонскаго дворянина, по имени Энкараркъ, который сошелъ на берегъ съ своего судна, стоявшаго по близости оттуда, въ Альбѣ, чтобы прохладиться у ручья. Она разговорилась съ нимъ и нанялась къ нему въ услуженіе, назвавъ себя Сикураномъ изъ Финале. Когда вернулись на судно, хозяинъ далъ ей одежду получше, а она принялась прислуживать ему съ такимъ стараніемъ и умѣніемъ, что онъ остался ею совершенно доволенъ.

Случилось, что черезъ нѣсколько времени этотъ каталонецъ пришелъ съ грузомъ въ Александрію и поднесъ султану нѣсколько штукъ привезенныхъ съ собою охотничьихъ соколовъ. Султанъ не разъ звалъ его обѣдать, и каждый разъ его сопровождалъ Сикурано, прислуживавшій за столомъ. Онъ очень приглянулся султану и тотъ просилъ каталонца уступить ему этого слугу; хотя и жалко было каталонцу, но онъ уступилъ. Сикурано въ короткое время заслужилъ такую же милость султана, какою пользовался у каталонца.

Въ то время ежегодно въ извѣстное время въ городѣ Акрѣ, состоявшемъ подъ властью султана, бывало большое сборище купцовъ изъ христіанъ и сарацинъ, нѣчто вродѣ ярмарки. На это время, для охраны купцовъ султанъ имѣлъ обыкновеніе посылать, кромѣ другихъ чиновниковъ, еще особаго уполномоченнаго изъ своихъ приближенныхъ, съ отрядомъ людей, предназначенныхъ для охраны. На этотъ разъ, когда пришло время, онъ разсудилъ отправить туда Сикурано, который уже хорошо зналъ мѣстный языкъ. Такъ и было сдѣлано. Сикурано прибылъ въ Акру, въ качествѣ предводителя охраны торговцевъ и товаровъ, и здѣсь началъ внимательно и успѣшпо отправлять свои обязанности, самъ за всѣмъ надзиралъ; онъ видѣлъ тамъ много венеціанскихъ, сицилійскихъ, генуэзскихъ, пизанскихъ и другихъ итальянскихъ купцовъ и охотно съ ними дружился, вспоминая родину.

Однажды случилось ему остановиться около лавки венеціанскихъ купцовъ, въ которой онъ увидѣлъ, среди разныхъ другихъ вещей, кошелекъ и поясъ, которые тотчасъ же призналъ за принадлежавшіе прежде ему; онъ былъ очень удивленъ, однако, не подалъ виду, а только спросилъ, чьи это вещи и не продаются ли онѣ? А въ Акру прибылъ на венеціанскомъ суднѣ съ разными товарами Амброджоло изъ Пьяченцы. Услыхавъ, что начальникъ отряда спрашиваетъ о тѣхъ вещахъ, онъ выступилъ впередъ и съ усмѣшкой сказалъ:

— Эти вещи мои, сударь, только я не продаю ихъ, а, если угодно, охотно приношу ихъ вамъ въ даръ.

Сикурано, видя, что тотъ все смѣется, подумалъ, ужь не узналъ ли онъ его по какимъ-нибудь примѣтамъ, и, сдѣлавъ серьезную мину, сказалъ:

— Ты, вѣрно, смѣешься тому, что я, военный человѣкъ, заинтересовался этими женскими вещицами?

— Нѣть, сударь, — отвѣчалъ Амброджоло, — я не надъ этимъ смѣюсь, а смѣюсь, вспоминая способъ, какимъ его пріобрѣлъ.

— Вотъ какъ! — сказалъ Сикурано. — А разскажи-ка, благословясь, коли не зазорно будетъ, какимъ такимъ путемъ ты добылъ ихъ?

— Эти вещи, сударь, вмѣстѣ съ разными другими, подарила мнѣ одна генуэзская дама, по имени Циневра, жена Бернабо Ломеллина, въ ту ночь, которую я провелъ съ нею и просила хранить ихъ на намять о ея любви. Вотъ я теперь и смѣюсь, вспоминая этого дурака Бернабо, который былъ такъ глупъ, что побился объ закладъ, поставивъ пять тысячъ флориновъ противъ тысячи, что его жена не склонится на мои ухаживанія, а я ее склонилъ и выигралъ закладъ. А онъ, вмѣсто того, чтобы казнить себя самого за свою глупость, чѣмъ ее за то, въ чемъ грѣшитъ каждая женщина, вернувшись изъ Парижа въ Геную, какъ я слышалъ, велѣлъ ее убить!

Услыхавъ это, Сикурано тотчасъ понялъ, что было причиною злобы Бернабо, понялъ, что этотъ самый человѣкъ и былъ источникъ всѣхъ его бѣдствій, и тутъ же порѣшилъ не оставлять его не наказаннымъ. Онъ показалъ видъ, что эта исторія его очень забавляетъ, и ловко вошелъ съ этимъ человѣкомъ въ тѣсную дружбу, такъ что, когда окончилась ярмарка, Амброджоло, захвативъ свое имущество, вмѣстѣ съ Сикурано отправился въ Александрію; здѣсь Сикурано помогъ ему начать торговлю, далъ ему денегъ для оборотовъ, и тотъ, прельщенный барышами, охотно сталъ тамъ житъ. У Сикурано была одна мысль: доказать Бернабо свою невинность, и онъ до тѣхъ поръ не успокоился, пока, при содѣйствіи нѣкоторыхъ крупныхъ генуэзскихъ торговцевъ, посѣщавшихъ Анександрію, не разыскалъ Бернабо и подъ разными предлогами не вызвалъ къ себѣ. Бернабо въ это время находился въ бѣдственномъ положеніи, и Сикурано позаботился помѣстить его у одного изъ своихъ друзей, чтобы онъ тамъ жилъ, пока не придетъ время совершить то, что задумалъ Сикурано. Тѣмъ временемъ онъ устроилъ такъ, что Амброджоло разсказалъ свое приключеніе въ присутствіи султана и очень того позабавилъ. Затѣмъ, имѣя Бернабо у себя подъ рукою, онъ разсудилъ, что нечего дольше откладывать задуманное дѣло, выбралъ время и попросилъ султана вызвать на очную ставку Амброджоло и Бернабо и заставить Амброджоло разсказать по сущей совѣсти, какъ у него произошло съ женою Бернабо дѣло, которымъ онъ хвастался. Если же онъ не захотѣлъ бы добровольно открыть истину, то принудить его къ этому угрозами. Итакъ, Бернабо и Амброджоло предстали предъ султаномъ, и онъ строго спросилъ у Амброджоло, какимъ путемъ выигралъ онъ съ Бернабо пять тысячъ золотыхъ флориновъ. Тутъ же присутствовалъ и Сикурано, на помощь котораго Амброджоло сначало было крѣпко надѣялся; но тотъ гнѣвно грозилъ ему самыми тяжкими наказаніями, если не скажетъ правды. Амброджоло, чуя бѣду со всѣхъ сторонъ и утѣшая себя тѣмъ, что въ худшемъ случаѣ будетъ вынужденъ возвратить пять тысячъ флориновъ, разсказалъ все, какъ было, во всѣхъ подробностяхъ. Когда онъ окончилъ разсказъ, Сикурано, какъ исполнитель воли султана, обратился къ Бернабо и сказалъ:

— А ты, вслѣдствіе этого обмана, что сдѣлалъ съ своею женою?

— Я былъ раздраженъ потерею денегъ, — отвѣчалъ Бернабо, — а также и сознаніемъ позора, который, какъ я былъ увѣренъ, мнѣ причинила моя жена, и приказалъ своему слугѣ убить ее; по его словамъ, она тотчасъ же была растерзана волками.

Все это было разсказано въ присутствіи султана; онъ все слышалъ и вникалъ, не зная еще, чего собственно добивается Сикурано, поднявшій все это дѣло. Тогда Сикурано сказалъ ему:

— Государь, теперь вы сами можете видѣть, что этой женщинѣ есть чѣмъ похвастать: — и мужъ, и любовникъ оба хороши! Любовникъ лишаетъ ее добраго имени ложными извѣтами да за одно ужь разоряетъ и ея мужа. А мужъ, больше полагаясь на чужую ложь, чѣмъ на правду, которую имѣлъ время познать долгимъ опытомъ, велитъ ее убить и стравить волкамъ. Кромѣ того, оба, и супругъ, и любовникъ, питаютъ къ ней столь великую любовь, что даже и не признаютъ ее, долго съ ней проживши. Но для того, чтобы вы лучше уразумѣли, чего каждый изъ нихъ заслуживаетъ, чтобы вы изъ особой милости ко мнѣ покарали виновнаго и помиловали обманутаго, я приведу ее сюда, она появится въ вашемъ и ихъ присутствіи.

Султанъ, вполнѣ расположенный сдѣлать все, чего требовалось Сикурано, сказалъ, что онъ согласенъ, чтобы та женщина предстала предъ нимъ. Бернабо до-нельзя изумился этому, такъ какъ считалъ жену погибшею; что касается до Аброджоло, то онъ уже предчувствовалъ, что ему придется плохо, что одною платою денегъ дѣло не ограничится; онъ не зналъ, на что надѣяться и чего опасаться при появленіи той дамы, и тоже ждалъ ее съ величайшихъ изумленіемъ.

Какъ только султанъ изъявилъ свое согласіе Сикурано, тотъ, со слезами упавъ передъ нимъ на колѣни, тотчасъ пересталъ говорить мужскимъ голосомъ и вообще оставилъ все свое мужское обличье и сказалъ:

— Государь, я и есть та самая злополучная Циневра, которая шесть лѣтъ бродила по свѣту въ образѣ мужчины, невинно и ложно осрамленная вотъ этимъ злодѣемъ Амброджоло, а вотъ этимъ жестокимъ и насправедливымъ мужемъ отданная слугѣ на убіеніе и волкамъ на растерзаніе!

И, разодравъ свои одежды, она обнажила грудь, чтобы показать султану и всѣмъ присутствующимъ, что она дѣйствительно женщина. Затѣмъ, обратившись къ Амброджоло, она грозно спросила его, когда онъ раздѣлялъ съ нею ложе, какъ хвасталъ о томъ передъ всѣми? А тотъ, признавъ ее, совсѣмъ точно онѣмѣлъ отъ позора и молчалъ. Султанъ, все время считавшій ее за мужчину, видя и слыша все это, былъ до такой степени пораженъ, что одну минуту готовъ былъ думать, что онъ бредитъ наяву. Однако, его изумленіе прошло, и истина выступила передъ нимъ со всею ясностью, и онъ воздалъ должную хвалу всей жизни, постоянству, нравственности и добродѣтели Циневры, называвшейся до того времени Сикураномъ. Онъ тотчасъ повелѣлъ принести ей женскую одежду и назначить ей въ услуженіе женщинъ. По ея просьбѣ онъ помиловалъ Бернабо, хотя тотъ и заслуживалъ казни. Бернабо, узнавшій жену свою, съ плачемъ, кинулся ей въ ноги и просилъ простить его; какъ ни мало былъ онъ достоинъ прощенія, она все же его простила, подняла и нѣжно, какъ мужа, обняла его. Султанъ же повелѣлъ, чтобы Амброджоло былъ привязанъ къ столбу гдѣ-нибудь на высокомъ мѣстѣ, обмазанный медомъ, и оставался бы тамъ, на солнечномъ припекѣ, пока самъ не свалится. Такъ и было сдѣлано. Затѣмъ онъ распорядился, чтобы все имущество Амброджоло было отдано той дамѣ; а оно было не такъ мало, чтобы не составить цѣнности свыше десяти тысячъ двойныхъ дукатовъ. Устроивъ блестящій пиръ, на которомъ чествовалъ Бернабо, какъ мужа госпожи Циневры, и самое Циневру, какъ достойную женщину, онъ послѣ пира сдѣлалъ ей подарковъ, въ видѣ украшеній, золотой и серебряной посуды и денегъ, на такую сумму, что у ней составился еще новый десятокъ тысячъ двойныхъ дукатовъ. Затѣмъ онъ приказалъ изготовить корабль и далъ супругамъ позволеніе, коли пожелаютъ, вернуться въ Геную. Они, наконецъ, прибыли туда со всѣми своими богатствами, исполненные радости, и были встрѣчены съ большимъ почетомъ, особенно же Циневра, которую всѣ считали умершею. Съ тѣхъ поръ всю жизнь она пользовалась всеобщимъ почетомъ за свою добродѣтель.

Амброджоло, въ тотъ же день, какъ его, вымазаннаго медомъ, привязали къ столбу, былъ не только съ величайшими мученіями умерщвленъ, но и до костей пожранъ мухами, оводами и осами, которые кишатъ въ тѣхъ мѣстахъ. Его побѣлѣвшія кости, сдерживаемыя связками, долго еще потомъ висѣли на виду, напоминая всѣмъ о его злодѣяніи. Такъ и вышло, что обманщикъ очутился подъ ногами обманутаго.

‎ Паганино да Монако увозитъ жену Ричардо ди Кинцика, который, узнавъ гдѣ она, отправляется туда и, войдя въ дружбу съ Паганино, проситъ отдать ее ему; тотъ соглашается, если будетъ на то ея воля. Она не хочетъ возвращаться къ мужу, и когда Ричардо умираетъ, выходитъ замужъ за Паганино.

Разсказъ королевы, о которомъ всѣ отозвались съ полнѣйшимъ одобреніемъ, особенно понравился Діонео, послѣднему поочереди разсказчику въ этотъ день. Разсыпавшись въ похвалахъ разсказу королевы, онъ началъ такъ:

— Прелестныя дамы! Въ разсказѣ королевы есть одна подробность, побуждающая меня оставить исторію, которую я хотѣлъ было разсказать, и вмѣсто нея предложить вамъ другую. Поводомъ къ тому послужила глупость Бернабо, — къ счастію, сошедшая ему съ рукъ благополучно, — и всѣхъ другихъ подобныхъ господъ, забравшихъ себѣ въ голову, что въ то время какъ они прохлаждаются въ свое полное удовольствіе то здѣсь, то тамъ, то съ одною, то съ другою, въ это время ихъ супруги, оставленныя дома, сидятъ сложа ручки, какъ будто всѣ мы, рожденные и взросшіе среди прекраснаго пола, не знаемъ, до чего онѣ охотницы. Разсказомъ своимъ я хочу вамъ доказать глупость такихъ людей и еще большую глупость всѣхъ думающихъ, что они сильнѣе самой природы; они сочиняютъ разныя нелѣпыя доказательства, чтобъ убѣдить себя, будто бы могутъ совершить больше, чѣмъ на самомъ дѣлѣ въ силахъ, да еще и другихъ къ себѣ приравниваютъ, тогда какъ тѣ вовсе не таковы.

Въ Пизѣ жилъ одинъ судья, но имени Ричардо ди Кинцика, человѣкъ, гораздо лучше одаренный со стороны духовной, нежели тѣлесной. Надо полагать, онъ вообразилъ, что супруга можетъ вполнѣ удовольствоваться тѣми же дѣлами и занятіями, что и онъ; человѣкъ онъ былъ богатый и потому усердно искалъ себѣ жену, притомъ непремѣнно молодую и красивую; между тѣмъ, еслибъ онъ могъ дать себѣ одинъ изъ тѣхъ добрыхъ совѣтовъ, какіе умѣлъ подавать другимъ, то именно такой-то жены ему и надо бы по возможности избѣгать. Дѣло у него сладилось: нѣкто Лотто Гваланди выдалъ за него свою дочь, по имени Бартоломею, одну изъ самыхъ хорошенькихъ и бойкихъ дѣвицъ Пизы, гдѣ немало встрѣчается такихъ вертушекъ, юркихъ, какъ ящерица.

Сыграли пышнѣйшую свадьбу, и судья съ торжествомъ ввелъ въ свой домъ молодую жену. Плохо пришлось старичку въ первую же брачную ночь. Человѣкъ онъ былъ тощій, сухой, что называется еле душа въ тѣлѣ. Непосильная работа такъ уходила его, что на другое утро его пришлось буквально возвращать къ жизни — виномъ, лекарствами и всяческими другими средствами. Тутъ-то господину судьѣ впервые пришлось призадуматься надъ размѣромъ своихъ силъ, и онъ сталъ гораздо внимательнѣе къ нимъ, чѣмъ прежде. И началъ онъ преподавать своей молодой женѣ календарь, годный развѣ для ребятъ, обучаемыхъ грамотѣ (надо полагать напечатанный въ Равеннѣ). По его объясненіямъ выходило, что нѣтъ такого дня, когда не приходился бы не одинъ, а нѣсколько праздниковъ, изъ благоговѣнія къ которымъ супруги обязаны, по разнымъ причинамъ, предаваться воздержанію; а къ праздникамъ присоединялись посты, сочельники, кануны памяти святыхъ апостоловъ и тысячи разныхъ угодниковъ, пятницы и субботы, воскресные дни, весь великій постъ, да нѣкоторыя перемѣны луны и, наконецъ, Богъ вѣсть что еще! У него на супружескомъ ложѣ водворились такія же отсрочки да проволочки, какъ въ гражданскомъ судопроизводствѣ. И къ великому огорченію молодой женщины, которой едва въ мѣсяцъ разъ перепадали кое-какія крохи, такая манера вошла у него въ обыкновеніе, при этомъ онъ зорко смотрѣлъ, чтобы кто-нибудь не обучилъ его жены такъ же распознавать рабочіе дни, какъ онъ научилъ ее блюсти праздники.

И вотъ однажды, среди жаркаго лѣта, синьоръ Ричардо пожелалъ для прогулки съѣздить въ одно свое прекрасное помѣстье, находившееся близъ Монте Неро, и тамъ пожить нѣкоторое время, услаждаясь чистымъ воздухомъ. Для того, чтобы доставить развлеченіе женѣ, которую взялъ съ собою, онъ устроилъ однажды рыбную ловлю; они поѣхали смотрѣть на нее въ двухъ лодкахъ: въ одной помѣстился онъ самъ съ рыбаками, а въ другой она съ знакомыми женщинами. Мало-по-малу, сами того не замѣчая, они вышли довольно далеко въ море. И въ то время, какъ они смотрѣли на рыбную ловлю, вдругъ, откуда ни возьмись, появился на своемъ суднѣ знаменитый тогдашній морской разбойникъ Паганино да Маре. Увидя барки, онъ направился къ нимъ; тѣ пустились въ бѣгство, но корсаръ нагналъ ту изъ нихъ, въ которой были женщины, и, видя въ ней красавицу даму, рѣшилъ, что и этой одной добычи для него достаточно. Онъ пересадилъ красавицу на свою галеру на глазахъ синьора Ричардо, успѣвшаго добраться до берега, да съ ней и былъ таковъ.

Нечего и распространяться, какъ былъ удрученъ господинъ судья, человѣкъ до такой степени ревнивый, что готовъ былъ даже воздуха опасаться. Началъ онъ и въ Пизѣ, и всюду жаловаться на злодѣевъ-корсаровъ, но такъ какъ онъ не зналъ, кто похитилъ его жену и куда она увезена, то, разумѣется, отъ его жалобъ проку было мало.

Паганино же тѣмъ временемъ, любуясь своею добычею, былъ преотмѣнно доволенъ. Онъ былъ человѣкъ холостой и задумалъ оставить красавицу при себѣ. Та плакала горючими слезами и онъ началъ нѣжно утѣшать ее. А когда наступила ночь, онъ, вспомнивъ, какъ малоуспѣшно дѣйствовали его утѣшительныя слова, попробовалъ утѣшать ее инымъ манеромъ; календарь у него давно гдѣ-то затерялся, такъ что онъ не помнилъ ни праздниковъ, ни судебныхъ сроковъ и отсрочекъ. И онъ ее утѣшилъ такъ успѣшно, что, прежде чѣмъ дошли до Монако, Бартоломея совсѣмъ забыла о мужѣ-судьѣ и его уставахъ, и начала жить-поживать съ Паганино людямъ на радость, а себѣ на утѣшеніе. Привезя ее въ Монако, Паганино, кромѣ непрестанныхъ утѣшеній, доставляемыхъ днемъ и ночью, окружилъ ее довольствомъ и почетомъ и держалъ какъ жену.

Рано или поздно до свѣдѣнія Ричардо дошла-таки вѣсть о мѣстопребываніи его супруги. Не надѣясь ни на кого, онъ, снѣдаемый пламеннѣйшимъ желаніемъ, рѣшилъ самолично отправиться за ней и выкупить ее, сколько бы ни пришлось истратить денегъ. Онъ сѣлъ на корабль, прибылъ въ Монако и здѣсь увидѣлъ ее, а она его; въ тотъ же вечеръ она разсказала объ этомъ Паганино и объявила ему о своемъ рѣшеніи. На слѣдующій день Ричардо увидѣлся съ Паганино, познакомился съ нимъ и въ самомъ скоромъ времени крѣпко подружился; тотъ же дѣлалъ видъ, что не знаетъ, кто онъ такой, и выжидалъ, что онъ предприметъ. Ричардо выбралъ, наконецъ, подходящій моментъ и самымъ умильнымъ тономъ изъяснилъ корсару, зачѣмъ онъ прибылъ, и упрашивалъ его взять какой угодно выкупъ, только возвратить ему жену.

— Въ добрый часъ, дражайшій мой! — сказалъ ему на это Паганино. — Скажу вамъ коротко и ясно: это правда, у меня есть теперь какая-то молодая дама, не знаю, ваша ли жена или кого другого, потому что васъ я не знаю, да и ее знаю только съ тѣхъ поръ, какъ она живетъ у меня въ домѣ. Если вы ея мужъ, какъ утверждаете, такъ вѣдь мнѣ что же? Я вижу, вы человѣкъ порядочный, учтивый; я могу васъ ей представить, и она, разумѣется, васъ признаетъ. Если же согласится отправиться съ вами, то я готовъ отпустить ее за выкупъ, какой вы сами назначите, а если нѣтъ, то съ вашей стороны будетъ неблагородно отнять ее у меня: я человѣкъ молодой и, какъ всякій другой, могу любить и имѣть при себѣ женщину, особенно такую красавицу.

— Увѣряю васъ, что она моя жена, — сказалъ на это Ричардо. — Проведите меня къ ней и вы сами убѣдитесь, что, какъ только она меня увидитъ, тотчасъ бросится ко мнѣ на шею; прошу васъ, сдѣлайте именно такъ, какъ вы сами сказали.

— Коли такъ, пойдемте, — сказалъ Паганино.

Они пошли въ домъ Паганино и вошли въ залу, куда онъ тотчасъ велѣлъ позвать ее. Она, нарядно одѣтая, вышла къ нимъ и церемонно привѣтствовала господина Ричардо, какъ совершенно посторонняго человѣка, пришедшаго въ гости къ Паганино. Судья, который мечталъ, что она встрѣтитъ его съ величайшаю радостью, видя такой пріемъ, очень изумился и подумалъ про себя, что постоянная тоска и печаль, которыя он испытывалъ съ тѣхъ поръ, какъ разстался съ нею, такъ измѣнили его что она не можетъ его узнать. Поэтому онъ сказалъ:

— Дорого же мнѣ стоила, милая моя, эта рыбная ловля: мнѣ пришлось извѣдать такую горесть, когда я утратилъ тебя, что едва ли кто другой такую испытывалъ. А ты словно не узнала меня, такъ холодно встрѣчаешь? Развѣ ты не видишь, что это я, твой Ричардо, прибывшій сюда, чтобы уплатить за тебя этому доброму человѣку, хозяину дома, какой онъ хочетъ выкупъ, и увести тебя; а онъ такъ любезенъ, что соглашается отдать тебя за выкупъ, какой я самъ назначу.

— Вы это мнѣ говорите, милостивый государь? — спросила его дама съ улыбкою. — Вы, очевидно, принимаете меня за другую, потому что я не могу вспомнить, чтобы видала васъ когда-либо.

— Что ты говоришь, подумай! — возразилъ Ричардо — Всмотрись въ меня хорошенько, неужели ты не можешь узнать Ричардо ди Кинцика?

— Извините, сударь мой, — сказала дама, — мнѣ не совсѣмъ прилично слишкомъ долго засматриваться на васъ, притомъ же я достаточно смотрѣла, чтобы утвердительно сказать, что не знаю и никогда не видала васъ.

Тогда синьоръ Ричардо подумалъ, что она боится Паганино, не хочетъ признать мужа въ его присутствіи; поэтому онъ обратился къ Паганино и просилъ оказать ему большое одолженіе — дозволить переговорить съ нею наединѣ. Паганино изъявилъ согласіе, съ условіемъ, чтобы онъ не вздумалъ поцѣловать ее насильно. И онъ сказалъ дамѣ, чтобы она пошла съ Ричардо въ другую комнату, выслушала, что онъ хочетъ ей сказать, и отвѣтила бы какъ ей заблагоразсудится. Итакъ, Ричардо и дама вышли вдвоемъ въ другую комнату и, когда сѣли, Ричардо началъ говорить ей:

— Сердце мое, душа моя, моя надежда и сладость, да неужели ты не узнаешь своего Ричардо, который любитъ тебя больше себя самого? Да можетъ ли это быть? Неужели я такъ перемѣнился? Глазокъ мой прекрасный, посмотри на меня хоть минуточку!

Дама громко разсмѣялась и, перебивъ его, заговорила:

— Вы хорошо знаете, что я совсѣмъ не безпамятная и отлично знаю, что вы мой мужъ, господинъ Ричардо ди Кинцика; а вотъ вы въ то время, какъ я еще жила съ вами, показали, что мало знаете меня, потому что, если бы вы въ самомъ дѣлѣ были человѣкомъ умнымъ, какимъ стараетесь казаться, такъ должны были бы проявить достаточно догадливости, чтобы видѣть, что мнѣ, женщинѣ молодой, свѣжей и здоровой, кромѣ пищи и одежды, требуется еще нѣчто, о чемъ женщины, по стыдливости, не говорятъ; а какъ вы все это дѣлали — сами знаете. Коли вамъ больше нравилось возиться съ законами, чѣмъ съ женой, не надо было жениться. Я васъ, впрочемъ, и за судью-то не считала; вы мнѣ представлялись какимъ-то ходячимъ календаремъ, высчитывающимъ постные дни, праздники, да кануны. Знаете, я вамъ скажу, что если бы вы давали столько праздниковъ рабочимъ, которые воздѣлываютъ ваши поля, сколько предоставляли ихъ тому, который долженъ былъ воздѣлывать мою маленькую ниву, то вамъ бы не собрать ни единаго зерна. Но Господь смилостивился надъ моею молодостью и послалъ мнѣ этого человѣка. Я живу съ нимъ здѣсь, въ этой комнатѣ, гдѣ мы знать не знаемъ никакихъ праздниковъ, я говорю, разумѣется, о тѣхъ праздникахъ, изъ-за которыхъ вы, богобоязненный мужъ, покидали вашу жену. Въ эту дверь никогда не вступятъ ни суббота, ни пятница, ни сочельники, ни великій постъ, длинный предлинный; тутъ идетъ шерстобитная работа дни и ночи. Да вотъ не дальше, какъ въ эту ночь, только ударили къ заутрени, а мы ужъ за дѣломъ! Я и рѣшила быть съ нимъ и работать, пока молода; праздники, прощеные дни и посты отложу ужь на старость. А вы идите съ Богомъ восвояси и соблюдайте праздники безъ меня, въ свое полное удовольствіе!

Слыша такія рѣчи, Ричардо предавался неизреченной горести и, когда Бартоломея умолкла, сказалъ:

— О, сладость моя, что за странныя вещи ты говоришь! Подумай о добромъ имени твоихъ родителей, о твоей собственной чести! Неужели ты хочешь лучше оставаться здѣсь наложницею этого человѣка, жить съ нимъ въ смертномъ грѣхѣ, чѣмъ жить въ Пизѣ моею женою? Вѣдь этотъ, когда ты ему надоѣшь, выгонитъ тебя съ позоромъ, а тамъ ты всегда будешь мнѣ мила, всегда останешься по праву хозяйкою моего дома. Неужели ты изъ-за скверной похоти махнула рукой на свою честь и покинула меня, любящаго тебя больше жизни? О, надежда моя, не говори этого, воротись ко мнѣ; я обѣщаю тебѣ, что теперь, когда узналъ, чего ты хочешь, буду удовлетворять твоему желанію по мѣрѣ силъ своихъ!

— О чести моей, — отвѣчала на это дама, — я сама позабочусь, а другимъ нечего этимъ заниматься, да теперь уже и поздно. Родители мои должны бы были о ней подумать, когда отдавали меня за васъ, а такъ какъ въ то время они не позаботились о моей чести, то я теперь не хочу думать о ихъ. Коли я совершаю смертный грѣхъ, то мнѣ за него отдуваться, когда придетъ время, а вамъ до этого горя мало! Здѣсь только я и стала женою Паганино, а раньше въ Пизѣ была вашей любовницей; тамъ наши планеты сходились только по фазисамъ луны да по геометрическимъ выкладкамъ… Вы говорите, что впредь постараетесь? Это какимъ же манеромъ? Будете вздымать дубинку съ тремя передышками? Вы, надо полагать, сдѣлались хорошимъ ѣздокомъ съ тѣхъ поръ, какъ я разсталась съ вами. Эхъ, вы! Идите-ка прочь, да живите себѣ помаленьку; вы такой тощій и хлипкій, что дивишься на васъ, какъ это вы еще держитесь на бѣломъ свѣтѣ? Въ заключеніе скажу вамъ, что если этотъ человѣкъ и броситъ меня — къ чему онъ, кажется, не расположенъ пока я сама остаюсь съ нимъ — то будьте увѣрены, что къ вамъ я всетаки не намѣрена возвращаться: на васъ надежда плоха, соку изъ васъ немного выжмешь. Будетъ съ меня, побывала у васъ; поищу себѣ продовольствія въ другомъ мѣстѣ. Опять повторю вамъ: тутъ у насъ нѣтъ ни праздниковъ, ни кануновъ, и поэтому я здѣсь останусь, а вы уходите съ Богомъ, не то я закричу, что вы хотите учинить надо мною насиліе!

Ричардо видѣлъ, что его дѣло пропало, и тутъ только понялъ, какую глупость сдѣлалъ, взявъ молодую жену. Грустный и страждущій вышелъ онъ изъ комнаты и наговорилъ еще много разныхъ разностей Паганино, изъ которыхъ, впрочемъ, ровно ничего не вышло; пришлось въ концѣ концовъ оставить жену и вернуться въ Пизу. Тутъ онъ отъ горя впалъ въ состояніе удивительной тупости, слонялся по городу, и когда съ нимъ здоровались или обращались съ вопросомъ, онъ безсмысленно повторялъ одни и тѣ же слова: — «Лихой бабѣ не до праздниковъ!» — и больше отъ него ничего не удавалось добиться. Вскорѣ послѣ того онъ скончался, а Паганино, освѣдомившись о его смерти и зная, какъ сильно его любитъ его подруга, женился на ней и, не взирая ни на какіе праздники и кануны, не вѣдая постовъ, оба они, пока ихъ носили ноги, трудились и жили припѣваючи. Вотъ мнѣ и думается, дражайшія мои слушательницы, что господинъ Бернабо въ своемъ спорѣ съ Амброджоло скакалъ верхомъ на козѣ внизъ по крутому откосу.

Эта новелла вызвала такой дружный хохотъ у всѣхъ слушателей, что не было ни одного изъ нихъ, у кого бы не заболѣли скулы. Всѣ дамы въ одинъ голосъ объявили, что Діонео правъ и что Бернабо чистый дуракъ. Но когда новелла кончилась и смѣхъ стихъ, королева вспомнила, что уже насталъ поздній часъ, что разсказы всѣ кончены и пришелъ конецъ ея дня. Она, по заведенному порядку, вставъ, сняла съ своей головы вѣнокъ и, возложивъ его на голову Неифиле, съ веселою улыбкою сказала ей:

— Съ этой минуты владычество надъ нашимъ маленькимъ народомъ переходитъ къ тебѣ, дорогая моя! — И она снова сѣла на свое мѣсто.

Неифиле зардѣлась отъ оказанной чести, словно майская роза въ утренній часъ; она сидѣла съ опущенными глазками, блиставшими, какъ звѣздочки. Среди окружающихъ пронесся дружный гулъ похвалъ красотѣ новой королевы, и, когда онъ стихъ, она, оправившись отъ смущенія, выпрямилась и сказала:

— Ну, коли я стала королевою, то прежде всего утверждаю прежнія постановленія, которымъ вы всѣ послушно повиновались, а затѣмъ въ краткихъ словахъ скажу вамъ, что я придумала, чтобы, въ случаѣ вашего одобренія, это было принято къ исполненію. Завтра, какъ вамъ извѣстно, будетъ пятница, а потомъ суббота, дни, которые многими не долюбливаются изъ-за постной пищи, хотя пятница — день, въ который пострадалъ Тотъ, Кто принялъ смерть ради нашего спасенія, — достойна всяческаго почитанія; поэтому въ такой день приличнѣе предаваться молитвамъ во славу Божію, нежели празднымъ росказнямъ. По субботамъ, какъ принято обычаемъ, женщины должны мыть себѣ голову, очищая ее отъ пыли и грязи, которыя накопляются за недѣлю отъ разныхъ домашнихъ работъ; въ этотъ день добрые люди постятся во славу Пресвятой Дѣвы Маріи, Матери Сына Божія, а затѣмъ, чтобы почтить наступающій воскресный день, предаются отдохновенію отъ всѣхъ дѣлъ своихъ; такъ что и въ этотъ день, я полагаю, намъ лучше оставить установленный порядокъ и отмѣнить наши разсказы. Мы здѣсь оставались уже четыре дня; этого, пожалуй, и достаточно, а то какъ бы не явился сюда кто-нибудь другой; поэтому лучше всего будетъ намъ теперь покинуть это мѣсто и перекочевать на другое, а куда именно, объ этомъ я уже позаботилась. Тамъ, когда мы сойдемся всѣ въ воскресенье послѣ дневного отдыха, каждый изъ насъ за истекшее время успѣетъ припомнить и обдумать свой разсказъ. Затѣмъ хорошо было бы еще болѣе ограничить выборъ предмета для разсказовъ, такъ, чтобы всѣ они касались какого-нибудь одного дѣянія судьбы. Я полагала бы на этотъ разъ избрать темою нашихъ повѣствованій приключенія тѣхъ людей, которые своею изворотливостью добыли себѣ то, чего всѣми силами добивались, или возвратили что-либо ими утраченное. Каждый пусть придумаетъ исторію въ этомъ родѣ, за исключеніемъ Діонео, за которымъ пускай остается его особая льгота!

Предложеніе королевы было одобрено и рѣшили послѣдовать ему. Королева призвала своего домоправителя, распорядилась о томъ, гдѣ накрыть столъ для ужина и что надлежитъ дѣлать во все время ея правленія. Потомъ всѣ встали и каждому была предоставлена полная свобода дѣйствій. Кавалеры и дамы направились въ садъ, погуляли тамъ, а тѣмъ временемъ насталъ часъ ужина, и всѣ весело и съ удовольствіемъ поужинали. Когда встали изъ-за стола, Эмилія, по приказу королевы, завела танецъ, а Пампинея съ хоромъ пропѣла слѣдующую пѣсенку:

Тому и пѣсенъ даръ, и грезы вдохновенья,

Кто носитъ самъ въ себѣ желаній исполненье!..

* * *Въ тебѣ, любовь, въ тебѣ — всѣхъ радостей начало,

Веселья моего — въ тебѣ родникъ жпвой…

Приди ко мнѣ приди, — мы пѣснь споемъ съ тобой,

Такую пѣснь, какой раздумье не пѣвало…

‎Ни вздоховъ, ни тоски, ни пережитыхъ мукъ

‎Пускай не выдаетъ въ ней ни единый звукъ!..

Нѣтъ, мы съ тобой споемъ о пламени, въ которомъ

Жизнь къ счастью бытія стремится метеоромъ!..

* * *Всевластный богъ любви! При первой встрѣчѣ нашей —

Когда обвѣяло меня твоимъ огнемъ, —

Съ прекраснымъ юношей ты свелъ меня вдвоемъ,

Съ такимъ, какого свѣтъ едва-ли видѣлъ краше!

‎Не превзойти его отвагой никому,

‎Ни даже равнаго красою нѣтъ ему…

Я такъ имъ плѣнена, что пѣснь моя мольбою, —

О немъ мольбой, о немъ, — звучитъ и предъ тобою!..

* * *Я всѣхъ счастливѣй тѣмъ сознаньемъ вожделѣннымъ,

Что не одна себя любви отдамъ во власть, —

Что ты, мой богь, и въ немъ зажегъ пожаромъ страсть

И сердце юноши мнѣ въ руки отдалъ плѣннымъ…

‎Мои желанія — судебъ земныхъ кумиръ;

‎Я вѣрю: встрѣтитъ ихъ на небѣ вѣчный миръ…

Я вѣрю: самъ Творецъ земного совершенства

За счастье, за любовь насъ не лишитъ блаженства!..

Затѣмъ пѣли еще и другія пѣсенки, танцовали и другіе танцы, занимались музыкою. Потомъ насталъ часъ отдохновенія, и королева повелѣла проводить съ факелами каждаго до его комнаты. Въ слѣдующіе два дня занимались тѣмъ, что было предложено королевою на эти дни, и съ радостью ждали воскресенья.

‎ Кончается второй день Декамерона, и начинается третій, въ который, подъ предсѣдательствомъ Неифиле, ведется рѣчь о тѣхъ, кто изворотливостью своего ума, добился исполненія того, кь чему всѣми силами стремился, или возвратилъ утраченное.

Недалекъ былъ восходъ солнца, и заря изъ розовой становилась золотистою, когда, въ воскресенье, королева встала сама и подняла на ноги всю компанію. Домоправитель заранѣе послалъ въ то мѣсто, куда всѣ должны были отправиться, всякій скарбъ, чтобы подготовить все нужное для пріема гостей. Видя, что королева готова тронуться въ путь, онъ озаботился захватить весь остальной багажъ — точно лагерь снялся съ мѣста — и всѣ, наконецъ, отправились съ кладью и съ служителями. Королева тихо шла впередъ, сопровождаемая своими дамами и тремя кавалерами, среди стрекотанія двухъ десятковъ соловьевъ и другихъ птичекъ, по мало замѣтной тропинкѣ, поросшей травкою и цвѣтами, которые начинали распускаться при свѣтѣ восходящаго солнышка. Путь лежалъ на западъ; компанія шла весело разговаривая, перекидываясь шутками и смѣхомъ; не успѣли пройти и двухъ тысячъ шаговъ, какъ около половины третьяго часа, королева подвела ихъ къ прекрасному и богатѣйшему дворцу, выстроенному на возвышенности, вздымавшейся среди равнины. Всѣ вошли въ него, осмотрѣли большую залу, опрятныя, разукрашенныя комнаты, со всѣми обиходными принадлежностями, расхвалили все это и отдали должную справедливость добрымъ привычкамъ и рачительности владѣльца этого дома. Потомъ сошли внизъ, оглядѣли широкій и веселый дворъ, погреба съ прекрасными винами, большіе запасы самой свѣжей воды и вновь еще усерднѣе все похвалили. Послѣ того всѣ пожелали отдохнуть и сѣли подъ навѣсомъ, осѣнявшимъ дворъ, усыпанный вѣтвями и цвѣтами, какіе можно было достать въ то время; тотчасъ явился услужливый домоправитель и угостилъ ихъ лакомствами и тонкими винами. Послѣ того открыли садъ около дворца, со всѣхъ сторонъ окруженный стѣною, вошли въ него и сначала полюбовались его общимъ изящнымъ видомъ, а потомъ осмотрѣли его во всѣхъ подробностяхъ. Вокругъ сада и поперекъ его по разнымъ направленіямъ шли широкія аллеи, прямыя какъ стрѣлы, и перекрытыя виноградомъ, который, судя по виду, обѣщалъ въ томъ году богатый урожай. Виноградъ въ это время былъ весь въ цвѣту, и его запахъ, сливаясь съ ароматомъ другихъ цвѣтовъ, напомнилъ о всей роскоши благоуханій Востока. Аллеи были сплошь обсажены по сторонамъ бѣлыми и красными розами и жасминами. Такимъ образомъ, не только въ утренніе часы, но и днемъ здѣсь можно было пользоваться благоухающею тѣнью, охранявшею отъ жгучаго солнца. Долго было бы разсказывать сколько и какихъ именно цвѣтовъ было насажено тамъ; не было ни одного рѣдкаго цвѣтка, выносящаго нашъ климатъ, который не находился бы въ этомъ саду. Одною изъ особыхъ примѣчательностей этого сада была просторная луговинка, поросшая мелкою травкою, имѣвшею такую густую зелень, что вся лужайка казалась темною, но она была испещрена тысячью разнообразныхъ цвѣтовъ и окружена могучими, зелеными апельсинными и лимонными деревьями, на которыхъ виднѣлись цвѣты и плоды, частью поспѣвшіе, частью созрѣвающіе; отъ нихъ падала сильная, густая тѣнь и несся превосходный ароматъ. Посреди лужайки возвышался водоемъ изъ снѣжно-бѣлаго мрамора съ чудными украшеніями; со средины водоема поднималась колонна, а на ней было поставлено изваяніе, изъ котораго билъ фонтанъ, можетъ быть, искусственный, а можетъ быть и натуральный; вода поднималась кверху и падала внизъ съ пріятнымъ журчаніемъ и такою обильною струею, что ее хватило бы, чтобы двигать мельницу. Вода, переливавшаяся за края водоема, была отводима съ лужайки по закрытой канавѣ, а затѣмъ, въ видѣ множества мелкихъ ручейковъ и канавокъ обтекала со всѣхъ сторонъ лужайку; потомъ вся эта вода собиралась вмѣстѣ на одномъ концѣ сада, выводилась изъ него по канавѣ въ долину и здѣсь приводила въ движеніе двѣ мельницы, работая на пользу владѣльца имѣнія. Видъ этого сада, его устройство, цвѣты, фонтанъ — все это совершенно очаровало всѣхъ дамъ и молодыхъ людей, которые единодушно согласились, что если бы рай существовалъ на землѣ, то ему непремѣнно былъ бы приданъ видъ такого именно сада: нельзя было даже и придумать, какую еще новую прелесть можно было бы къ нему прибавить. Они ходили, чрезвычайно счастливые и довольные по этому саду, сплетали изъ разныхъ вѣтокъ изящные вѣнки, слушали щебетанье множества птичекъ, пѣвшихъ на перебой одна другой, и тутъ только замѣтили еще одну прелесть сада, которая раньше ускользнула отъ ихъ вниманія, поглощеннаго другимъ, а именно, они увидѣли, что садъ наполненъ разными красивыми звѣрями, которыхъ было до сотни породъ, и они стали ихъ показывать другъ другу. Тутъ были кролики, тамъ бѣгали зайцы, дальше лежали козы, въ другой сторонѣ ходили молодые олени, и виднѣлись еще многія другія безвредныя животныя, казавшіяся почти ручными. Все это усугубляло множество другихъ удовольствій. Послѣ прогулки, налюбовавшись всѣмъ вдоволь, они приказали накрыть столъ около водоема и сѣли обѣдать, предварительно спѣвъ нѣсколько пѣсенокъ и потанцовавъ. Ихъ усладили тонкими и хорошо изготовленными яствами; всѣ еще болѣе развеселились, послѣ обѣда снова принялись за музыку, пѣніе и танцы, и развлекались пока королева не предложила отдохнуть, кому угодно, чтобы переждать установившуюся жару. Одни отправились на отдыхъ, а другіе, прельщенные красотою мѣстности, не захотѣли уходить, и взялись, кто за чтеніе, кто за шахматную игру, и занимались такъ, пока прочіе отдыхали. Послѣ девяти часовъ всѣ встали, освѣжились умываніемъ холодною водою, и по повелѣнію королевы собрались у фонтана. По установившемуся порядку всѣ усѣлись въ кружокъ и поджидали начала разсказовъ на тему, избранную королевою. Первый, съ кого началась очередь, по указанію королевы, былъ Филострато. Онъ началъ свой разсказъ такъ: