— Мнѣ самому нужно быть въ городѣ, и я самъ васъ провожу!

Тѣ, повѣривъ ему, остались очень довольны и пустились въ путь вмѣстѣ съ нимъ. Былъ уже третій часъ, когда они прибыли въ Павію. Торелло направилъ ихъ, по его обѣщанію, въ лучшую гостинницу и привелъ ихъ къ своему дому. Здѣсь гостей встрѣтили до полусотни именитыхъ павійскихъ гражданъ, которые быстро окружили пріѣзжихъ. Саладинъ и его спутники тотчасъ все поняли и сказали:

— Синьоръ Торелло! Мы видимъ, что это совсѣмъ не то, о чемъ мы васъ просили; достаточно и того, что мы провели у васъ эту ночь, даже и того уже для насъ слишкомъ много; поэтому дозвольте намъ продолжать нашъ путь.

— Господа, — отвѣтилъ Торелло, — за то, что мнѣ удалось сдѣлать для васъ вчера, я долженъ благодарить скорѣе случай, чѣмъ васъ самихъ; только случай заставилъ васъ свернуть съ дороги и припять гостепріимство въ моемъ домикѣ. Теперь же прошу васъ самихъ оказать мнѣ честь; прошу васъ объ этомъ вмѣстѣ со всѣми господами, которые стоятъ вокругъ васъ; быть можетъ, вы не откажете сдѣлать намъ всѣмъ честь, отобѣдать съ нами въ компаніи.

Побѣжденные такою вѣжливостью, Саладинъ и его спутники спѣшились; всѣ присутствовавшіе привѣтствовали ихъ и повели въ комнаты, которыя, ради ихъ пріема, были богатѣйшимъ образомъ убраны. Сложивъ путевыя принадлежности и освѣжившись, они прошли въ роскошно убранный залъ. Послѣ омовенія рукъ всѣ сѣли за богато сервированный столъ и кушали изысканныя, обильныя яства; все было сдѣлано съ такою пышностью, что самому императору нельзя было бы оказать болѣе почетнаго пріема. Саладинъ и его спутники были сами люди знатные и видели на своемъ вѣку всякое великолѣпіе, тѣмъ не менѣе были весьма поражены, особенно когда подумали о томъ, что ихъ хозяинъ простой горожанинъ, а не какой-нибудь владѣтельный князь.

Когда обѣдъ окончился, гости нѣкоторое время бесѣдовали между собою; въ это время началась сильная жара и всѣ гости-горожане разошлись на отдыхъ. Торелло же, желая показать имъ все, чѣмъ только онъ владѣлъ и что было особенно дорого ему, повелъ ихъ въ особую комнату и позвалъ свою жену. Она была высокая, видная, красивая женщина; она вошла, одѣтая въ пышныя одежды, ведя двухъ своихъ дѣтокъ, которыя казались настоящими ангелами, и любезно привѣтствовала гостей. При входѣ ея они встали съ мѣстъ, поклонились ей, и, пригласивъ ее сѣсть съ ними, долго восхищались ея прелестными дѣтьми. Когда Торелло вышелъ ненадолго, она вступила съ ними въ бесѣду, спрашивала ихъ, гдѣ они путешествовали и куда теперь направляются; на это они ей отвѣтили то же самое, что́ ранѣе сказали Торелло.

— Я вижу, — сказала она съ привѣтливою улыбкою, — что мои женскія догадки пришлись какъ разъ кстати. Я хочу просить васъ оказать мнѣ особую милость и принять отъ меня небольшіе подарки, которые я для васъ приготовила. Мы, женщины, существа незначительныя; таковы же и наши дары; примите ихъ не по ихъ цѣнности, а ради моего искренняго желанія сдѣлать вамъ удовольствіе!

И она приказала принести каждому изъ нихъ по двѣ пары одежды, одну суконную, другую мѣховую, но не городского и купеческаго, а дворянскаго фасона, три кафтана и панталоны; при этомъ она сказала:

— Примите это отъ меня; я сдѣлала такія же одежды моему мужу. Ваши жены теперь далеко отъ васъ, вы уже сдѣлали большой путь и вамъ еще предстоитъ такой же, а я знаю, что купцы народъ привыкшій къ чистой и опрятной одеждѣ, и потому увѣрена, что эти дары, хотя и ничтожные, будутъ вамъ очень кстати.

Путники были поражены и откровенно признались, что синьоръ Торелло простираетъ свою любезность до того, что предусматриваетъ всѣ ихъ путевыя нужды; видя эти одежды, сдѣланныя по фасону носимыхъ благородными людьми, они подумали, не узналъ ли Торелло кто они такіе; одинъ изъ нихъ сказалъ дамѣ отъ лица своихъ спутниковъ:

— Сударыня, эти дары имѣютъ весьма значительную цѣну, и мы ни на что не рѣшились бы ихъ принятъ отъ васъ, если бы насъ не вынуждали къ тому ваши просьбы!

Вскорѣ послѣ того вернулся Торелло, а его жена, пожелавъ имъ счастливаго пути, ушла и распорядилась, чтобы такіе же подарки были сдѣланы ихъ прислугѣ. Торелло убѣдительно просилъ ихъ остаться у него весь тотъ день. Они пошли отдохнуть, потомъ совершили съ Торелло прогулку верхомъ по городу, а вечеромъ ужинали въ компаніи со многими приглашенными знатными гостями. На другой день утромъ, собравшись въ путь, они увидѣли, что вмѣсто ихъ усталыхъ лошадей, имъ подвели великолѣпныхъ верховыхъ коней, также какъ и ихъ служителямъ. Увидавъ это, Саладинъ обратился къ своимъ спутникамъ и сказалъ:

— Клянусь небомъ, что болѣе щедраго и любезнаго человѣка не было еще никогда на свѣтѣ! И если христіанскіе короли всѣ таковы, какъ этотъ рыцарь, то вавилонскому султану нечего думать оказывать сопротивленіе не только имъ всѣмъ въ союзѣ, но даже и одному изъ нихъ!

Зная, что отказываться будетъ безполезно, гости поблагодарили хозяина и сѣли на коней. Торелло съ компаніею горожанъ проводилъ ихъ далеко за городъ. И хотя Саладину было тяжело съ нимъ разставаться, онъ всетаки, наконецъ, принудилъ Торелло остановиться и вернуться домой. Торелло также не хотѣлось разставаться съ гостями и онъ сказалъ:

— Я вернусь, господа, если вы на этомъ настаиваете; скажу вамъ на прощанье лишь одно: я не знаю, кто вы, и не хочу объ этомъ у васъ выпытывать противъ вашего желанія. Но кто бы вы ни были, вы не увѣрите меня теперь, что вы простые купцы. А затѣмъ — отправляйтесь съ Богомъ!

Саладинъ, уже распрощавшійся со всѣми спутниками Торелло, отвѣчалъ ему:

— Быть можетъ, придетъ время, когда намъ удастся убѣдить васъ въ томъ, что мы дѣйствительно люди, занимающіеся торговлею. Идите съ Богомъ!

Саладинъ съ спутниками двинулся въ путь и мысленно далъ торжественный обѣтъ, если только судьба пощадитъ его жизнь въ предстоящей войнѣ, воздать Торелло не меньшія почести, чѣмъ тѣ, какія самъ отъ него имѣлъ. Долго бесѣдовалъ онъ со своими спутниками о самомъ Торелло, о его женѣ, обо всемъ, что видѣлъ у него, и не могъ нахвалиться имъ и всѣми дѣлами его. Объѣхавъ послѣ многихъ странствій и трудовъ весь Западъ, онъ вновь сѣлъ на корабль и отплылъ въ Александрію, прекрасно, личнымъ опытомъ освѣдомленный о томъ, какъ ему вести свою защиту въ случаѣ войны.

Торелло вернулся въ Павію и тоже долго раздумывалъ объ этихъ трехъ странникахъ, стараясь догадаться, кто такіе могли бы они быть, но ничего не могъ придумать.

Между тѣмъ наступило время сборовъ въ крестовой походъ. Торелло, несмотря на слезы и мольбы своей жены, также рѣшился принять участіе въ походѣ и сдѣлалъ для этого всѣ приготовленія. Передъ отъѣздомъ онъ сказалъ своей женѣ, которую очень любилъ:

— Дорогая моя, ты видишь, что я отправляюсь въ этотъ походъ, ища славы себѣ и спасенія душѣ своей. Поручаю тебѣ всѣ наши дѣла и честь нашего имени. И такъ какъ я знаю навѣрное только то, что отправляюсь, а вернусь или нѣтъ, этого я не могу знать изъ-за тысячи случайностей, какія могутъ встрѣтиться, то и прошу тебя объ одной милости: что бы ты обо мнѣ ни узнала, но если не будешь имѣть вѣсти отъ меня самого, то жди меня одинъ годъ, одинъ мѣсяцъ и одинъ день со дня моего отъѣзда; жди и не выходи замужъ за другого!

— Торелло, — отвѣчала ему горько плакавшая жена, — не знаю, какъ я перенесу горе, въ которомъ ты оставляешь меня. Но если моя жизнь пересилитъ горе и если ты погибнешь, то знай, что будешь ли ты живъ или мертвъ, я буду житъ и умру женою Торелло, вѣрною его памяти!

— Жена, — сказалъ на это Торелло, — я не сомнѣваюсь, что такъ и было бы, если бы это зависѣло отъ тебя одной. Но ты — молодая женщина, ты прекрасна, у тебя обширная родня, твоя добродѣтель всѣмъ извѣстна. Нѣтъ сомнѣнія, что множество благородныхъ и честныхъ мужчинъ, какъ только придетъ вѣсть о моей погибели, станутъ просить твоей руки у твоихъ братьевъ и родственниковъ. Ты рано или поздно принуждена будешь, хотя бы и противъ собственнаго желанія, уступить ихъ настояніямъ. Вотъ почему я и назначаю тебѣ этотъ срокъ.

— Я постараюсь всѣми силами исполнить свой обѣтъ; если же буду вынуждена поступить иначе, то, будь спокоенъ, свято исполню твое желаніе. Молю Бога о томъ, чтобы онъ сохранилъ насъ обоихъ до истеченія этого срока?

Потомъ она горячо обняла Торелло, сняла съ своей руки кольцо, отдала его мужу и сказала ему:

— Если я умру, прежде чѣмъ увижу тебя снова, взглядывай на это кольцо, вспоминай обо мнѣ!

Онъ взялъ кольцо, сѣлъ на коня, распрощался со всѣми и отправился въ путь. Достигнувъ Генуи, онъ съ своею дружиною сѣлъ на корабль, скоро прибылъ въ Акру, тамъ соединился съ другими христіанскими полчищами, среди которыхъ почти тотчасъ начались болѣзни и страшная смертность. Въ это время Саладинъ, благодаря своему военному искусству и удачѣ, которая сопровождала его дѣйствія, забралъ въ плѣнъ, почти безъ боя, большую часть христіанскихъ отрядовъ и всѣхъ ихъ разослалъ партіями по разнымъ городамъ. Въ числѣ другихъ попалъ въ плѣнъ и Торелло и былъ отправленъ въ Александрію. Здѣсь, никѣмъ не узнанный и боясь быть узнаннымъ, онъ, въ силу необходимости, занялся выучкою ловчихъ птицъ; въ этомъ дѣлѣ онъ былъ большимъ мастеромъ, и слава объ его искусствѣ дошла до Саладина.

Онъ далъ ему свободу и сдѣлалъ своимъ сокольничимъ. Всѣ стали называть его «султанскимъ христіаниномъ» и онъ такъ и былъ извѣстенъ подъ этимъ именемъ. Онъ не узнавалъ султана, а султанъ не узнавалъ его. Торелло все тосковалъ о своей Павіи, собирался было бѣжать, но не находилъ удобнаго случая. Случилось, что къ Саладину явились послы изъ Генуи для выкупа своихъ плѣнныхъ согражданъ; когда они уѣзжали, онъ порѣшилъ отправить съ ними письмо къ своей женѣ, съ увѣдомленіемъ, что онъ живъ, вернется, какъ только будетъ возможно, и чтобы она его ждала; такъ онъ и сдѣлалъ. Онъ упросилъ одного изъ пословъ, чтобы тотъ передалъ письмо аббату Санъ Піетро при церкви Златаго Неба, который приходился ему дядею.

Въ такомъ положеніи были дѣла Торелло, когда, бесѣдуя однажды съ Саладиномъ о птицахъ, онъ по какой-то причинѣ разсмѣялся и сдѣлалъ ртомъ особое движеніе, которое Саладинъ хорошо замѣтилъ, когда былъ у него въ гостяхъ въ Павіи. Султанъ тотчасъ вспомнилъ о Торелло, началъ внимательно всматриваться въ своего плѣнника, и ему показалось, что это онъ самый и есть.

— Скажи мнѣ, христіанинъ, — промолвилъ онъ, оставляя прежній разговоръ, — изъ какой страны Запада ты родомъ?

— Государь, — отвѣчалъ Торелло, — я ломбардецъ, родомъ изъ города, называемаго Павіею; я человѣкъ простой, незнатнаго рода.

Услыхавъ это, Саладинъ почти совсѣмъ увѣрился въ своей догадкѣ.

«Богъ послалъ мнѣ случай, — подумалъ онъ про себя, — показать этому человѣку, какъ я былъ доволенъ его привѣтливымъ гостепріимствомъ».

Не говоря болѣе ни слова, онъ приказалъ собрать всѣ свои одежды въ одну комнату, привелъ туда Торелло и сказалъ ему:

— Посмотри, христіанинъ, нѣтъ ли среди этихъ одеждъ такой, которую ты видалъ раньше?

Торелло началъ пересматривать одежды и увидѣлъ тѣ, что его жена дала Саладину; но онъ никакъ не могъ повѣрить, чтобы это были тѣ самыя одежды, и потому сказалъ:

— Государь, я не узнаю ни одной. Правда, вотъ эти двѣ напоминаютъ тѣ одежды, которыя я далъ тремъ купцамъ, гостившимъ у меня въ домѣ.

Тогда Саладинъ, не будучи болѣе въ силахъ сдерживать свою радость, съ чувствомъ обнялъ его и сказалъ:

— Вы — синьоръ Торелло д’Истріа, а я одинъ изъ тѣхъ трехъ купцовъ, которымъ ваша жена дала эти одежды. Пришло, наконецъ, время показать вамъ, каковъ я купецъ, — какъ, помните, я обѣщалъ вамъ при нашемъ прощаніи.

Торелло выслушалъ эти слова съ величайшею радостью, но вмѣстѣ съ тѣмъ и съ не малымъ смущеніемъ; радовался онъ тому, что принималъ у себя такого высокаго гостя, а смущался тѣмъ, что оказалъ ему столь ничтожный, какъ ему казалось, пріемъ.

— Синьоръ Торелло, — сказалъ ему Саладинъ, — если Богъ послалъ васъ сюда ко мнѣ, то помните, что здѣсь уже не я, а вы хозяинъ!

Они долго радовались своей встрѣчѣ; потомъ султанъ приказалъ облачить его въ свои одежды, и, приведя въ собраніе своихъ высшихъ сановниковъ, долго и много говорилъ о немъ, расточая ему хвалы, и повелѣлъ, чтобы каждый, кому дорога его милость, воздавалъ Торелло такія же почести, какъ самому султану. Такъ каждый и старался дѣлать, а особенно тѣ двое сановниковъ, которые вмѣстѣ съ Саладиномъ были у него въ гостяхъ.

Почести, которыми Торелло былъ внезапно окруженъ, заставили его на время забыть о томъ, что дѣлается у него въ Ломбардіи; правда, онъ былъ вполнѣ увѣренъ, что его письмо дошло до дяди.

Между тѣмъ, въ тотъ день, когда Саладинъ одержалъ большую побѣду надъ христіанами, въ числѣ другихъ палъ на полѣ битвы одинъ мало извѣстный провансальскій рыцарь, по имени Торель де Динь. А такъ какъ Торелло д’Истрія былъ по своей знатности хорошо извѣстенъ всѣмъ христіанамъ, то когда начался говоръ о томъ, что убитъ рыцарь Торель, всѣ и подумали, что погибъ не Торель де Динь, а именно онъ, Торелло д’Истрія. Когда Торелло исчезъ, попавъ въ плѣнъ, слухъ этотъ окончательно утвердился, такъ что многіе итальянцы, вернувшись на родину, разнесли эту вѣсть, а иные такъ поусердствовали, что увѣряли даже, будто сами видѣли его мертвымъ и присутствовали при его похоронахъ. Когда объ этомъ узнала его жена и родственники, они предались величайшей горести, которую съ ними раздѣляли всѣ, близко знавшіе покойнаго. Долго было бы разсказывать о томъ, какъ отчаянно убивалась его вдова; когда, спустя нѣсколько мѣсяцевъ, она начала нѣсколько успокоиваться, за нее стали свататься многіе знатные ломбардцы, а братья и другая родня начали уговаривать ее вступить вторично въ бракъ. Она много разъ съ горькими слезами отказывалась, но, въ концѣ концовъ, была вынуждена покориться настояніямъ родственниковъ, съ тѣмъ условіемъ, что она не выйдетъ замужъ въ промежутокъ времени, завѣщаннаго ей покойнымъ Торелло.

Пока дѣла жены въ Павіи были въ такомъ положеніи и оставалось всего только восемь дней до истеченія назначеннаго срока, въ это время случилось, что Торелло вновь увидѣлся въ Александріи съ однимъ человѣкомъ, который тогда вмѣстѣ съ генузскими послами сѣлъ на корабль, отправлявшійся въ Геную. Торелло позвалъ его и спросилъ, какъ они тогда совершили плаваніе и когда прибыли въ Геную.

— О, сударь, — отвѣчалъ тотъ, — плаваніе было несчастливое. Я тогда остался на островѣ Критѣ, и послѣ слышалъ, что когда судно подошло къ Сициліи, поднялась буря, которая пригнала его къ варварійскимъ берегамъ и разбила; говорятъ, никому не удалось спастись, и въ числѣ другихъ погибли двое моихъ братьевъ!

Давъ полную вѣру этимъ словамъ, которыя были и въ самомъ дѣлѣ вѣрны, и вспомнивъ, что черезъ нѣсколько дней кончается срокъ, данный имъ своей женѣ, соображая, что о немъ до сихъ поръ ровно ничего неизвѣстно въ Павіи и что жена неизбѣжно должна будетъ выдти замужъ за другого, — Торелло впалъ въ такую горесть, что отказался отъ пищи, слегъ въ постель и порѣшилъ умереть. Услышавъ объ этомъ, Саладинъ, искренно его полюбившій, пришелъ къ нему и узнавъ отъ него, послѣ многихъ просьбъ и настояній, причину его горя и недуга, укорилъ его, что онъ ранѣе ничего не сказалъ, а затѣмъ просилъ его утѣшиться; Саладинъ утверждалъ, что если въ этомъ только все дѣло, то онъ ручается, что Торелло будетъ въ Павіи до истеченія срока, и объяснилъ, какъ это будетъ сдѣлано.

Торелло вполнѣ повѣрилъ его словамъ; онъ много разъ слыхалъ, что это вполнѣ возможно и много разъ дѣлалось, тотчасъ утѣшился и только торопилъ Саладина, чтобы тотъ это устроилъ. Саладинъ имѣлъ у себя некроманта, въ искусствѣ котораго не разъ убѣждался; онъ повелѣлъ ему устроить такъ, чтобы Торелло въ одну ночь былъ перенесенъ на кровати къ себѣ въ Павію. Некромантъ отвѣчалъ, что это будетъ сдѣлано, и что нужно только для этого усыпить Торелло.

Распорядившись, Саладинъ вернулся къ Торелло и найдя его попрежнему готовымъ лучше умереть, если нельзя попасть къ сроку въ Павію, сказалъ:

— Торелло, вы любите вашу жену и опасаетесь, чтобы она не досталась другому. Видитъ Богъ, я ничего не имѣю сказать противъ этого: изъ всѣхъ женщинъ, какихъ мнѣ приводилось видѣть, она, по моему мнѣнію, сто́итъ наибольшей похвалы по своимъ обычаямъ, манерамъ, если даже оставить въ сторонѣ красоту, которая, какъ извѣстно, — цвѣтъ, легко увядающій. Послѣ того, какъ судьба привела васъ сюда, я, конечно, льстилъ себя надеждою, что мы будемъ жить вмѣстѣ и будемъ оба полпоправными властителями царства, которымъ я управляю. Если Богъ не судилъ мнѣ этого счастья, и вамъ запало въ душу рѣшеніе либо умеретъ, либо попасть къ сроку въ Павію, то мнѣ остается только пожалѣть, что я не могу устроить вашего возврата домой со всею тою честью, со всѣмъ великолѣпіемъ и пышностью, какіе должны быть вамъ оказаны по вашимъ добродѣтелямъ. Такъ какъ вы желаете возвратиться немедленно, то я это могу устроить только въ томъ видѣ, какъ вамъ сказалъ.

— Государь, — отвѣчалъ ему Торелло, — ваши милостивыя дѣянія даже и безъ словъ вашихъ уже доказали мнѣ ваше благоволеніе, котораго я никогда не заслуживалъ въ такой высокой мѣрѣ; вѣрьте, что я буду всю жизнь вѣрить вамъ и умру съ этою вѣрою! Но такъ какъ мнѣ необходимо отправиться, то прошу васъ, какъ можно скорѣе исполнить обѣщанное вами: завтра послѣдній день назначеннаго мною срока!

Саладинъ обѣщалъ непремѣнно все устроить. На слѣдующій день, имѣя въ виду въ ту же ночь отправить Торелло домой, Саладинъ повелѣлъ соорудить посреди просторной залы большую и роскошную кровать, съ матрацами, которые, по тамошнему обычаю, были сшиты изъ бархата и суконъ съ золотомъ, а надъ кроватью балдахинъ, шитый причудливыми узорами крупнѣйшимъ жемчугомъ и самыми дорогими каменьями, которые оказались впослѣдствіи безцѣннымъ сокровищемъ; такія же богатыя занавѣси были придѣланы въ видѣ полога. Самого Торелло, совершенно уже оправившагося, онъ велѣлъ одѣть въ сарацинскую одежду, самую богатую и роскошную, какую только удавалось кому-либо видѣть, и на голову его возложить его собственную богатую чалму.

При наступленіи вечера Саладинъ со множествомъ своихъ сановниковъ вошелъ въ комнату Торелло и, сѣвъ рядомъ съ нимъ, едва удерживаясь отъ слезъ, началъ говорить ему:

— Торелло, приближается часъ, когда я долженъ буду разстаться съ вами. Я не могу сопровождать васъ въ томъ пути, которымъ вы воспользуетесь, и потому долженъ съ вами проститься сейчасъ, въ этой комнатѣ. И теперь, прежде чѣмъ поручить васъ Богу, чтобы Онъ хранилъ васъ, прошу, во имя нашей дружбы, вспоминать обо мнѣ. Если возможно, то прежде чѣмъ мы покинемъ эту жизнь, я желалъ бы, чтобы вы хоть одинъ разъ пріѣхали сюда навѣстить меня, когда устроите ваши дѣла въ Ломбардіи. Пусть хоть одинъ только разъ я увижу васъ счастливымъ, и тѣмъ вознагражу себя за внезапную теперешнюю разлуку съ вами, къ которой вы меня принуждаете. А до тѣхъ поръ, пока представится возможность сдѣлать это, вамъ не трудно будетъ увѣдомить меня письмомъ обо всемъ, въ чемъ вы можете имѣть надобность, и я все сдѣлаю для васъ охотнѣе, чѣмъ для кого бы то ни было другого.

Торелло не могъ сдерживать горькихъ слезъ и отвѣтилъ только въ немногихъ словахъ, увѣряя Саладина, что онъ никогда не забудетъ всѣхъ его милостей и доблестей и что онъ исполнитъ все, о чемъ тотъ его проситъ, если только судьба продлитъ его дни.

Саладинъ горячо обнялъ и поцѣловалъ его, со слезами пожелалъ ему счастливаго пути, вышелъ изъ комнаты въ сопровожденіи всѣхъ сановниковъ и направился въ ту залу, гдѣ была приготовлена кровать.

Было уже поздно, и некромантъ приготовлялся къ своимъ волхвованіямъ. Пришелъ врачъ и далъ Торелло особое питье для того, чтобы подкрѣпить его; какъ только Торелло выпилъ его, онъ тотчасъ погрузился въ глубокій сонъ. Тогда его соннаго перенесли, по приказу Саладина, на приготовленное ложе, на которое былъ положенъ большой драгоцѣннѣйшій вѣнецъ съ надписью о томъ, что Саладинъ назначаетъ его въ даръ женѣ Торелло. Потомъ онъ надѣлъ на палецъ Торелло перстень съ карбункуломъ (рубиномъ), обладавшимъ такою силою блеска, что отъ него исходилъ свѣтъ, какъ отъ факела; цѣнность же его едва ли возможно было и опредѣлить. Потомъ онъ приказалъ опоясать его мечемъ, покрытымъ безцѣнными украшеніями. Рядомъ съ нимъ онъ велѣлъ поставить ларчикъ съ драгоцѣнными каменьями, а по бокамъ два огромныхъ золотыхъ сосуда, наполненныхъ золотомъ и множествомъ всякихъ драгоцѣнныхъ вещей, которыя долго было бы всѣ перечислять. Сдѣлавъ все это, онъ снова поцѣловалъ Торелло и сказалъ некроманту, чтобы тотъ началъ свое дѣло. И вотъ, ложе, вмѣстѣ съ Торелло и всѣмъ, что было на немъ, на глазахъ Саладина и всѣхъ присутствовавшихъ, вдругъ пропало изъ вида.

Торелло былъ доставленъ, по его просьбѣ, въ церковь св. Петра въ Павіи. Ложе, на которомъ онъ находился и всѣ окружавшія его драгоцѣнности были поставлены среди церкви; самъ Торелло все еще спалъ. Когда прозвонили къ заутрени, въ церковь вошелъ причетникъ со свѣтильникомъ въ рукѣ. Увидѣвъ роскошную кровать, онъ не столько былъ пораженъ, сколько перепуганъ; ни мало не медля, онъ повернулся и выбѣжалъ вонъ. Настоятель и монахи, видя его бѣгущимъ, были удивлены и спросили его, куда онъ бѣжитъ. Причетникъ разсказалъ, въ чемъ дѣло.

— Что ты это! — сказалъ ему настоятель, — вѣдь ты не ребенокъ и не въ первый разъ въ церкви, чтобы такъ легко пугаться всякаго вздора! Пойдемте всѣ вмѣстѣ, посмотримъ, какую буку онъ тамъ видѣлъ.

Зажгли свѣтильники, и вошли всѣ въ церковь, и въ самомъ дѣлѣ увидѣли большую великолѣпную кровать, а на ней спящаго рыцаря. Они остановились въ страхѣ и нерѣшительности, не смѣя подходить близко, и разсматривали нагроможденныя на ложѣ драгоцѣнности. А между тѣмъ сила свотворнаго питья къ этому времени изсякла, и Торелло, испустивъ глубокій вздохъ, проснулся. Монахи вмѣстѣ съ своимъ настоятелемъ, видя это, всѣ въ одинъ голосъ вскрикнули: «Господи, спаси и помилуй!» и пустились бѣжать. Торелло же, открывъ глаза и оглядѣвшись вокругъ, тотчасъ узналъ, что онъ именно туда и попалъ, куда просилъ Саладина доставить его, и остался очень доволенъ. Онъ сѣлъ на ложѣ, посмотрѣлъ еще разъ кругомъ себя и тутъ только убѣдился воочію въ щедрости Саладина. Онъ слышалъ, какъ монахи разбѣжались, понялъ, что ихъ испугало, и началъ громко звать настоятеля и упрашивать его, чтобы онъ успокоился и не боялся, что это онъ, его племянникъ, Торелло. Настоятель, услыхавъ это, еще болѣе испугался, зная, что племянникъ умеръ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Однако, черезъ нѣкоторое время, одумавшись и слыша, что его кличутъ, онъ перекрестился и вошелъ въ церковь.

— Святой отецъ, — сказалъ ему Тарелло, — что же вы сомнѣваетесь? Это я, живой и здоровый, благодареніе Богу, и только-что вернувшійся изъ заморскихъ странствій!

Настоятель, видя его въ сарацинской одеждѣ и съ огромною бородою, что очень измѣняло его наружность, понемногу успокоился, взялъ его за руку и сказалъ:

— Наконецъ-то ты вернулся, сынъ мой! Не удивляйся нашему страху; у насъ не найдешь ты ни единаго человѣка, который не былъ бы твердо убѣжденъ, что ты умеръ. А твоя супруга, госпожа Адаліета, уже уступила настойчивымъ просьбамъ своей родни и противъ воли должна была выдти замужъ за другого; сегодня утромъ она должна идти къ новому супругу, тамъ уже все готово для свадебнаго пира.

Торелло поднялся съ своего великолѣпнаго ложа и съ величайшею радостью поздоровался съ настоятелемъ и братіею. Онъ просилъ ихъ, чтобы они никому не разсказывали о его возвращеніи, пока онъ не уладитъ своихъ дѣлъ. Они убрали драгоцѣнности въ сохранное мѣсто, а потомъ Торелло подробно разсказалъ настоятелю обо всѣхъ своихъ приключеніяхъ, и тотъ, очень обрадованный, вмѣстѣ съ нимъ воздалъ благодареніе Богу. Послѣ того Торелло спросилъ, кто такой новый мужъ его жены; настоятель ему сказалъ.

— Теперь, — сказалъ Торелло, — прежде чѣмъ узнаютъ о моемъ возвращеніи, я хочу видѣть, въ какомъ состояніи духа находится моя жена, какъ она будетъ держать себя на свадебномъ пиру. Духовнымъ не принято пировать на свадьбѣ, но я прошу васъ, отче, ради любви ко мнѣ, устройте такъ, чтобы мнѣ вмѣстѣ съ вами попасть на свадьбу.

Настоятель охотно согласился. Насталъ день, и онъ послалъ сказать новобрачному, что хотѣлъ бы присутствовать у него на свадебномъ пиру съ однимъ знакомымъ. Тотъ отвѣчалъ, что будетъ очень радъ. Итакъ, когда пришло время, Торелло въ той же самой одеждѣ, въ какой прибылъ, пошелъ съ настоятелемъ въ домъ новаго мужа своей жены; всѣ встрѣчавшіе разглядывали его съ удивленіемъ, но узнать никто не могъ; настоятель же всѣмъ говорилъ, что это сарацинъ, отправленный съ посольствомъ отъ султана къ французскому королю.

Торелло сѣлъ за столомъ прямо противъ своей жены и смотрѣлъ на нее съ большимъ удовольствіемъ; по ея лицу онъ видѣлъ, что эта свадьба ей далеко не по душѣ. Она тоже взглядывала на него; конечно, ей и въ голову не приходило, что это онъ, потому что длинная борода и иноземная одежда совершенно перемѣнили его наружность, и притомъ же она была вполнѣ увѣрена въ его смерти.

Наконецъ, Торелло подумалъ, что настало время испытать, помнитъ ли она его? Онъ снялъ съ пальца кольцо, которое она дала ему передъ отправленіемъ въ походъ, подозвалъ мальчика, который прислуживалъ около него и сказалъ ему:

— Скажи отъ меня новобрачной, что въ моей землѣ есть обычай, когда какой-нибудь иноземецъ, какъ я теперь, пируетъ на свадьбѣ у новобрачной, какъ она, то, въ знакъ того, что она рада гостю, пришедшему къ ней на пиръ, посылаетъ ему кубокъ, изъ котораго пьетъ, полный вина; гость отпиваетъ вина, покрываетъ кубокъ, передаетъ ей, а она допиваетъ остатки.

Мальчикъ передалъ это дамѣ, и та, по своей благовоспитанности, считая гостя за человѣка очень знатнаго, чтобы показать ему, что польщена его посѣщеніемъ, приказала сполоснуть и наполнить виномъ большой золотой кубокъ, который стоялъ передъ нею, и подать его гостю.

Торелло взялъ ея кольцо въ ротъ, и въ то время, какъ пилъ вино, опустилъ кольцо въ кубокъ, а затѣмъ, оставивъ въ кубкѣ лишь небольшое количество вина, покрылъ его крышкою и отослалъ дамѣ. Та взяла кубокъ, открыла его, поднесла къ устамъ, увидала кольцо и, не говоря ни слова, разглядывала его. Она тотчасъ признала его за то самое, которое дала Торелло, когда провожала его въ путь, вынула его изъ кубка, пристально всмотрѣлась въ чужеземца и узнала его. Вдругъ, словно обезумѣвъ, она вскочила съ мѣста, опрокинувъ стоявшій передъ нею столъ, и вскричала:

— Это онъ, это мой мужъ, это Торелло!

Она подбѣжала къ нему и, не обращая ни на что вниманія, кинулась къ нему на шею и обняла его такъ крѣпко, что ее ни словами, ни силою нельзя было оторвать отъ него. Наконецъ, уже самъ Торелло, успѣвшій овладѣть собою, началъ ее уговаривать, что у нихъ еще будетъ впереди довольно времени для объятій.

Весь свадебный пиръ пришелъ въ разстройство, но за то всѣ были несказанно рады, что вернулся такой славный рыцарь. Онъ же просилъ всѣхъ, чтобы никто не безпокоился. Торелло тотчасъ разсказалъ всѣ свои приключенія, начиная съ минуты выступленія въ походъ и до его появленія на свадьбѣ. Новобрачнаго онъ просилъ не огорчаться; онъ хотѣлъ взять его жену, считая его мертвымъ, но теперь, когда видитъ его живымъ, долженъ уступить ее законному мужу. Новобрачный, хотя и весьма смущенный, отвѣчалъ въ самомъ дружескомъ тонѣ, что онъ воленъ взять то, что принадлежитъ ему. Невѣста оставила новобрачному кольцо и вѣнецъ, и другіе его дары, а то кольцо, что взяла изъ кубка, надѣла себѣ на палецъ; взяла она также вѣнецъ, посланный ей Саладиномъ. Они вышли изъ дома, гдѣ были, и со всею торжественною свадебною обстановкою перешли въ домъ Торелло. Здѣсь всѣ родственники, друзья и сограждане, горевавшіе о смерти Торелло и считавшіе его возвращеніе чудомъ, утѣшались и радовались за веселымъ пиромъ.

Торелло поднесъ часть своихъ драгоцѣнностей тому, кто потратился на свадебный пиръ, часть дядѣ-настоятелю и многимъ другимъ лицамъ. Саладину онъ отправилъ нѣсколько писемъ съ извѣщеніемъ о своемъ благополучномъ возвращеніи на родину и съ увѣреніями въ своей вѣчной дружбѣ. Много лѣтъ прожилъ онъ въ счастіи со своею достойною женою.

Таковъ былъ конецъ горестныхъ приключеній Торелло и его дорогой жены и такова была награда за ихъ изысканное гостепріимство. Многіе стараются отличиться своею любезностью, да только обыкновенно такъ неумѣло берутся за дѣло, что выходитъ, будто они желаютъ получить награду за нее еще раньше, чѣмъ ее оказали; и если ихъ любезность не увѣнчивается тѣмъ, чего они добивались, то не слѣдуетъ изумляться ни имъ самимъ, ни другимъ.

‎ Маркизъ Салуццкій, побуждаемый просьбами своихъ вассаловъ, рѣшается взять жену, но избираетъ ее по своему вкусу; онъ беретъ дочь простолюдина, съ которой приживаетъ двухъ дѣтей; онъ дѣлаетъ видъ, что приказываетъ убить ихъ. Потомъ онъ говоритъ ей, что она ему наскучила и что онъ беретъ другую жену, возвращаетъ къ себѣ домой собственную дочь, которую выдаетъ за новую жену, а Гризельду прогоняетъ въ одной рубашкѣ; видя, что она терпѣливо переноситъ всѣ испытанія, маркизъ возвращаетъ ее въ домъ свой, показываетъ ей выросшихъ дѣтей и повелѣваетъ всѣмъ почитать ее, какъ маркизу.

Длинная повѣсть короля, повидимому, всѣмъ понравившаяся, вызвала у Діонео со смѣхомъ сказанное замѣчаніе:

— Добрый человѣкъ, ожидавшій слѣдующей ночи, чтобы согнуть прямой хвостъ у привидѣнія, далъ бы не болѣе двухъ грошей за всѣ хвалы, которыя вы воздаете господину Торелло!

Затѣмъ, зная, что очередь разсказа осталась лишь за нимъ однимъ, онъ началъ такъ:

— Дорогія дамы! Нынѣшній день у насъ, повидимому, весь посвященъ королямъ да султанамъ и тому подобнымъ господамъ. Для того, чтобы не далеко отстать отъ другихъ, я повѣдаю вамъ объ одномъ маркизѣ; только разскажу я не о какомъ-либо великолѣпномъ его подвигѣ, а наоборотъ, о его крайней глупости, хотя, къ счастію, имѣвшей благополучное заключеніе. Слѣдовать же его примѣру не могу никому совѣтовать: онъ учинилъ самый тяжкій грѣхъ.

Много уже минуло лѣтъ, какъ старшимъ въ родѣ маркизовъ Салуццкихъ остался молодой человѣкъ, по имени Гвальтіери. У него не было ни жены, ни дѣтей, и онъ убивалъ свое праздное время, занимаясь птицеловствомъ да охотою. Жениться и имѣть дѣтей у него и въ мысляхъ не было, и это утвердило за нимъ славу мудреца.

Однако, такое положеніе дѣлъ было не по душѣ его вассаламъ. Они много разъ приступали къ нему съ просьбами жениться, чтобы ни онъ не остался безъ наслѣдника, ни они — безъ владѣтеля. Вызывались найти ему какую-угодно невѣсту, дочь какихъ ему заблагоразсудится родителей, такъ что все устроится, какъ нельзя лучше, и онъ будетъ вполнѣ доволенъ.

— Друзья мои! — отвѣчалъ имъ Гвальтіери, — вы побуждаете меня къ тому, чего я рѣшилъ никогда не дѣлать, принимая въ разсчетъ, какъ трудно найти себѣ подъ пару человѣка, вполпѣ подходящаго по нраву, сколь легко, наоборотъ, напасть какъ разъ на противоположное, и какъ тяжка жизнь того, кому попадется такая неподходящая жена. Вы говорите, что найдете мнѣ жену, избравъ ее сообразно съ нравомъ ея родителей, что она будетъ вполнѣ соотвѣтствовать моимъ желаніямъ. Все это глупости: откуда вамъ узнать все, что нужно, объ отцахъ, и какимъ путемъ могли бы вы проникнуть во всѣ секреты матерей? Наконецъ, развѣ мы не видимъ, сплошь и рядомъ, что дочки выходятъ вовсе не похожими на родителей! Но вамъ во что бы то ни стало хочется заковать меня въ эти цѣпи; будь по вашему! Но пусть же лучше, въ случаѣ неудачи, я буду пенять самъ на себя, чѣмъ на другихъ! Я самъ найду себѣ жену. Только предупреждаю васъ, если вы мою избранницу не будите почитать за свою госпожу и владычицу, то я дамъ вамъ сурово почувствовать, какъ тяжко мнѣ было противъ моей воли, а только по вашимъ настояніямъ, рѣшиться на женитьбу!

Вассалы отвѣчали ему, что онъ можетъ быть спокоенъ и что они сумѣютъ быть довольными, лишь бы только онъ женился.

Гвальтіери давно уже примѣтилъ въ сосѣдней деревушкѣ одну бѣдную дѣвушку. Она казалась ему довольно хорошенькою, а главное онъ прельщенъ былъ ея добрымъ нравомъ; онъ подумалъ, что съ такою женщиною еще можно будетъ жить. Не тратя время на дальнѣйшіе розыски, онъ рѣшилъ на ней и жениться; призвавъ ея отца, бѣднѣйшаго крестьянина, онъ объявилъ ему, что намѣренъ взять въ жены его дочь, и договорился съ нимъ. Покончивъ съ этимъ, онъ собралъ всѣхъ своихъ друзей и сосѣдей и сказалъ имъ:

— Вы хотѣли, чтобы я женился, друзья мои! Я, наконецъ, рѣшился на это, болѣе изъ-за того, чтобы угодить вамъ, чѣмъ для исполненія собственнаго желанія. Вы помните, что обѣщали мнѣ: вы сказали, что будете довольны моимъ выборомъ и станете почитать своей госпожей ту, которую я изберу, кто бы она ни была. Настало время исполнить обѣщаніе, данное мною вамъ, а вамъ исполнить данное мнѣ обѣщаніе. Я нашелъ дѣвушку себѣ по сердцу, намѣреваюсь жениться на ней и на этихъ дняхъ ввести ее въ мой домъ. Позаботьтесь же устроить веселый свадебный пиръ и принять ее съ подобающею честью, чтобы я остался доволенъ исполненіемъ вашего обѣщанія въ той же мѣрѣ, какъ вы, по вашимъ словамъ, довольны мною!

Всѣ вновь отвѣчали ему увѣреніями, что они совершенно довольны, и что кто бы ни была его избранница, они окажутъ ей почтеніе, подобающее ихъ законной владѣлицѣ. Вслѣдъ затѣмъ онъ принялся за приготовленія къ роскошному и веселому свадебному пиру, на который созвалъ друзей, знакомыхъ и всѣхъ дворянъ, ближнихъ и дальнихъ сосѣдей. Потомъ онъ велѣлъ сшить множество богатыхъ и роскошныхъ одеждъ по росту одной дѣвушки, казавшейся ему одинаковою по фигурѣ съ тою, которую онъ избралъ въ жены; кромѣ того, накупилъ поясовъ, колецъ, заказалъ богатый красивый вѣнецъ и всякія другія вещи, нужныя для новобрачной.

Когда насталъ назначенный для свадьбы день, Гвальтіери, покончивъ съ распоряженіями, сѣлъ на коня и, обращаясь къ собравшимся многочисленнымъ гостямъ, сказалъ имъ:

— Господа, настало время отправиться за новобрачною!

Онъ направился въ деревеньку въ сопровожденіи всѣхъ приглашенныхъ и подъѣхалъ къ хижинѣ отца дѣвушки. Та въ это время, неся воду изъ колодца, спѣшила домой, чтобы успѣть вмѣстѣ съ другими женщинами посмотрѣть на выѣздъ молодой жены маркиза. Гвальтіери окликнулъ се по имени — а ее звали Гризельдою — и спросилъ, гдѣ ея отецъ.

— Онъ дома! — отвѣтила застыдившаяся дѣвушка.

Гвальтіери слѣзъ съ коня и попросилъ всѣхъ подождать его, одинъ вошелъ въ хижину, гдѣ былъ отецъ дѣвушки, по имени Джаннуколо, и сказалъ ему:

— Я пріѣхалъ, чтобы взять Гризельду себѣ въ жены; но сначала я хочу переговорить съ нею въ твоемъ присутствіи.

Тогда онъ спросилъ ее, согласна ли она, если онъ на ней женится, всегда стараться дѣлать ему пріятное, не огорчаться и не сердиться, чтобы онъ ни сказалъ и ни сдѣлалъ, будетъ ли она ему повиноваться, и много еще задалъ ей подобныхъ вопросовъ, на которые она отвѣчала согласіемъ. Тогда Гвальтіери взялъ ее за руку, вывелъ изъ хижины и велѣлъ ей раздѣться до-нага въ присутствіи всѣхъ его гостей и собравшагося народа; потомъ онъ сказалъ, чтобы принесли заготовленныя одежды, тотчасъ велѣлъ ее одѣть и обуть, а на ея неубранные волосы надѣть вѣнецъ. Послѣ того, обращаясь къ изумленнымъ зрителямъ, онъ сказалъ:

— Господа, вотъ та, которую я возымѣлъ намѣреніе взять себѣ въ жены, если только она согласится стать моею женою!

Потомъ, обратясь къ совершенно смутившейся дѣвушкѣ, онъ спросилъ:

— Гризельда, хочешь ли выйти за меня замужъ?

— Да, сударь, — отвѣчала ему Гризельда.

— А я хочу взять тебя въ жены, — сказалъ онъ.

И затѣмъ, въ присутствіи всѣхъ собравшихся, онъ обручился съ нею. Ее посадили на богато убраннаго коня и съ почетомъ проводили въ его домъ. Здѣсь былъ устроенъ блестящій свадебный пиръ; началось такое веселье и торжество, словно онъ женился на дочери французскаго короля.

Молодая женщина вмѣстѣ съ перемѣною одежды, казалось, вся измѣнилась и душою, и нравомъ. Она была, какъ мы уже сказали, хороша собою; но, выйдя замужъ, стала до такой степени мила, обходительна и любезна, словно никогда и не была дочерью Джаннуколо, простою пастушкою, а дочерью какого-нибудь знатнаго барина; и всѣ, кто раньше ее зналъ, только дивились, глядя на нее. Съ мужемъ она была такъ ласкова, послушна и услужлива, что онъ началъ считать себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Къ вассаламъ мужа она была тоже добра и милостива, такъ что не было ни одного изъ нихъ, кто не полюбилъ бы ея искренно и не воздавалъ ей нелицемѣрнаго почтенія, наперерывъ одинъ передъ другимъ желая ей всяческихъ благъ. Вначалѣ нѣкоторые готовы были порицать Гвальтіери за его выборъ, въ которомъ онъ, казалось, не проявилъ большого ума, а потомъ, наоборотъ, всѣ стали изумляться его мудрости и проницательности: никто, кромѣ него, не могъ предвидѣть, что такія возвышенныя добродѣтели кроются подъ бѣдными одеждами и убогимъ видомъ простолюдинки. Въ короткое время молодая маркиза прославилась не только въ своей области, но и далеко за ея предѣлами; она всюду и всѣхъ заставила измѣнить первоначальное мнѣніе насчетъ легкомысленности выбора Гвальтіери.

Спустя нѣкоторое времени послѣ свадьбы, Гризельда зачала и родила дочь, чрезвычайно обрадовавъ этимъ маркиза. Но скоро ему пришла новая мысль — подвергнуть ее долгому испытанію и невыносимыми страданіями извѣдать ея терпѣніе. Прежде всего онъ притворился раздраженнымъ, началъ говорить ей, что его вассалы страшно недовольны ея низкимъ происхожденіемъ, рожденіемъ дочери, а не сына, и что изъ-за этого всѣ ропщутъ.

Гризельда, выслушавъ это, даже не перемѣняясь въ лицѣ и не показывая ни малѣйшаго раздраженія, сказала ему:

— Государь мой, дѣлай со мною, что только нужно для твоего успокоенія и для поддержанія твоей чести, я буду всѣмъ довольна; я знаю, что была недостойна той высокой чести, которою ты удостоилъ меня, знаю, что я ничтожнѣе каждаго изъ подвластныхъ тебѣ!

Гвальтіери очень было отрадно слышать такой отвѣтъ; онъ видѣлъ, что въ душѣ ея не успѣла укорениться гордость, какъ слѣдствіе тѣхъ почестей, какія оказалъ ей онъ и другіе. Но черезъ нѣсколько времени онъ вновь заговорилъ съ нею о томъ, что его вассалы не могутъ выносить рожденнаго ею ребенка. И вотъ однажды Гвальтіери послалъ къ ней служителя, который, по внушенію маркиза, сказалъ ей:

— Сударыня, я долженъ, подъ страхомъ смерти, исполнить то, что мнѣ повелѣлъ мой господинъ. Онъ приказалъ мнѣ взять вашу дочку, чтобы я ее…

Онъ не могъ договорить. Молодая женщина, слыша эти слова, взглянувъ въ лицо посланнаго и припомнивъ, что говорилъ ей мужъ, поняла, что служителю приказано убить ребенка. Она тотчасъ взяла его изъ колыбели, поцѣловала и перекрестила его, и, заглушивъ раздирающую тоску въ сердцѣ, не измѣняя выраженія лица, передала дѣвочку на руки служителю и сказала ему:

— На, исполни въ точности, что повелѣлъ тебѣ твой и мой властелинъ. Не оставляй лишь малютку на растерзаніе дикимъ звѣрямъ и птицамъ, если только онъ не приказывалъ тебѣ этого!

Слуга взялъ дѣвочку и передалъ Гвальтіери слова его жены. Тотъ только подивился ея твердости. Съ тѣмъ же слугою онъ отправилъ ребенка въ Болонью къ одной своей родственницѣ, прося ее выростить и воспитать дѣвочку, никому не разсказывая, чья она дочь.

Скоро послѣ того его жена вновь родила и на этотъ разъ мальчика. Гвальтіери былъ необычайно обрадованъ; но ему все еще было мало того, что онъ надѣлалъ; онъ рѣшилъ подвергнуть несчастную женщину еще болѣе лютой пыткѣ. Принявъ раздраженный видъ, онъ сказалъ ей:

— Слушай, жена, теперь, послѣ того какъ ты родила сына, мнѣ нѣтъ уже никакой возможности сладить съ негодованіемъ моихъ вассаловъ; они не могутъ выносить мысли, что надъ ними рано или поздно будетъ владычествовать внукъ нищаго Джаннуколо. Кончится тѣмъ, что они меня самого прогонятъ прочь, и у меня есть только одно средство избѣжать этого — поступить съ этимъ мальчикомъ такъ же, какъ я раньше распорядился съ дѣвочкою, прогнать тебя и жениться на другой!

Жена, выслушавъ его съ непоколебимою кротостью, сказала ему въ отвѣтъ только одно:

— Государь, заботься только о томъ, чтобы тебѣ быть довольнымъ и счастливымъ, а обо мнѣ совсѣмъ не думай, потому что для меня нѣтъ ничего выше твоего счастія!

Черезъ нѣсколько дней Гвальтіери, какъ раньше сдѣлалъ съ ея дочкою, такъ поступилъ и съ сыномъ: прислалъ за нимъ, опятъ сдѣлавъ видъ, что хочетъ убитъ его, и отправилъ въ Болонью, туда же, гдѣ была дочка. И вновь кроткая женщина не показала ни единымъ словомъ, какъ ей это мучительно и тяжко. Изумленный Гвальтіери долженъ былъ признаться, что на всемъ свѣтѣ не найти другой женщины, которая поступила бы такъ, какъ эта; и еслибъ онъ не былъ твердо убѣжденъ въ ея страстной привязанности къ малюткамъ, онъ готовъ былъ бы подумать, что она поступаетъ такъ изъ-за полнаго равнодушія къ нимъ.

Вассалы, думая, что онъ и въ самомъ дѣлѣ убиваетъ своихъ дѣтей, страшно негодовали и считали его сущимъ извергомъ, и въ то же время всею душою жалѣли несчастную мать. Она же, оплакивая ихъ смерть со своими женщинами, повторяла только, что такъ угодно было тому, кто породилъ ихъ на свѣтъ.

Черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ того, Гвальтіери рѣшилъ сдѣлать послѣднее испытаніе. Онъ началъ говорить своимъ близкимъ, что не хочетъ болѣе, чтобы Гризельда оставалась его женою, что онъ теперь только понялъ, какъ глупо и легкомысленно онъ поступилъ, женившись на ней, и потому рѣшилъ просить у папы разрѣшенія на разводъ съ нею, чтобы, оставивъ Гризельду, могъ жениться на другой. Многіе добрые люди горячо упрекали его и отговаривали, а онъ отвѣчалъ только одно, что какъ онъ рѣшилъ, такъ и будетъ. Жена слышала обо всемъ этомъ; она знала, что ей придется воротиться въ домъ отца своего и снова пасти скотъ, и видѣть, какъ другая женщина обладаетъ тѣмъ, кому она была всею душою предана. Она страдала невыносимо, но готовилась такъ же твердо перенести и этотъ ударъ судьбы, какъ сумѣла перенести прежніе.

Черезъ нѣсколько времени Гвальтіери сдѣлалъ видъ, что получилъ изъ Рима разрѣшеніе, имъ самимъ поддѣланное, и извѣстилъ всѣхъ своихъ вассаловъ, что папа позволилъ ему взять другую жену и развестись съ Гризельдою. Онъ призвалъ ее и сказалъ ей въ присутствіи многихъ свидѣтелей:

— Жена, съ разрѣшенія папы я могу взять другую жену, а тебя покинуть. Мои предки были знатными людьми, владѣтелями этой области, а твои — простые мужики, и поэтому я хочу, чтобы ты не была болѣе моею женою, а вернулась къ своему отцу Джаннуколо, вмѣстѣ съ приданымъ, которое ты мнѣ принесла: я возьму другую, она больше пришлась мнѣ по душѣ!

Гризельда выслушала эти слова съ страшною тоскою, но, переломивъ свою женскую натуру, не проронила даже слезы и отвѣтила ему:

— Государь, я никогда не забывала своего низкаго происхожденія, которое совсѣмъ не соотвѣтствуетъ вашей знатности; сдѣлавшись вашею женою, я считала это вашею и Божіею милостію ко мнѣ; никогда я не считала этой чести принадлежавшею мнѣ по праву, а только данною на время; вамъ угодно теперь взять ее отъ меня, и я обязана возвратить ее. Вотъ ваше кольцо, которымъ вы обручились со мною, возьмите его. Вы повелѣваете мнѣ взять приданое, которое я вамъ принесла: для этого мнѣ не понадобится ни ящиковъ, ни носильщиковъ: я не забыла, что вы взяли меня совсѣмъ голую. И если вы найдете приличнымъ, чтобы это тѣло, которое носило рожденныхъ отъ васъ дѣтей, было открыто на всеобщее позорище, то я и уйду голая. Но я прошу васъ, въ воздаяніе за дѣвственность, которую я принесла сюда, позвольте мнѣ выйти отсюда хотя бы въ одной рубашкѣ!

Гвальтіери готовъ былъ зарыдать, но сдѣлалъ суровое лицо и сказалъ ей:

— Хорошо, возьми рубашку!

Всѣ, присутствовавшіе при этомъ, просили его дать ей хоть одно платье; но ихъ мольбы были напрасны. Бѣдная женщина въ одной рубашкѣ, босая, съ непокрытою головою, призвавъ на своего мужа благословеніе Божіе, вышла, сопровождаемая слезами и рыданіями всѣхъ, кто только видѣлъ ее. Джаннуколо, никогда даже и не вѣрившій, чтобы Гвальтіери серьезно могъ взять его дочь себѣ въ жены и чуть не каждый день ожидавшій, что онъ ее прогонитъ, сохранилъ всю ея одежду, которую она сняла въ тотъ день, когда Гвальтіери женился на ней. Онъ принесъ ей эту одежонку и она снова надѣла ее и принялась за домашнія работы въ бѣдномъ хозяйствѣ своего отца, какъ дѣлала это прежде, твердо перенося ударъ враждебной судьбы.

Устроивъ все это, Гвальтіери увѣрилъ своихъ близкихъ, что сосваталъ для себя дочь одного изъ графовъ Панаго. Приказавъ сдѣлать приготовленія къ блестящему свадебному пиру, онъ послалъ за Гризельдою, и когда она пришла, сказалъ ей:

— Я жду къ себѣ новую жену и хочу съ честью встрѣтить ее. Ты знаешь, что у меня въ домѣ нѣтъ женщины, которая сумѣла бы все прибрать, какъ слѣдуетъ, въ покояхъ для такого торжественнаго случая. Ты лучше всякой другой знаешь весь домъ и все, что въ немъ есть; приведи же все въ порядокъ, пригласи женщинъ, какихъ ты знаешь, и встрѣть ихъ такъ, словно ты все еще здѣсь хозяйка. Потомъ, послѣ свадьбы, можешь вернуться къ себѣ домой.

Слова эти поражали сердце Гризельды, какъ удары ножа; хотя она не могла еще забыть своей любви къ этому человѣку, какъ успѣла забыть о своемъ мимолетномъ счастьи, тотчасъ отвѣтила ему:

— Государь, я готова, я все сдѣлаю какъ слѣдуетъ!

И она вошла въ своей бѣдной деревенской одеждѣ въ этотъ домъ, изъ котораго вышла недавно въ одной рубашкѣ, принялась мести комнаты и приводить все въ порядокъ, украшать тканями стѣны, стлать ковры и скатерти въ кухнѣ, и хлопотала надъ всѣмъ этимъ, какъ простая служанка. Все было приготовлено и прибрано ко времени. Потомъ она позвала отъ имени Гвальтіери всѣхъ женщинъ изъ окрестныхъ мѣстъ и начала ждать свадебнаго пира. Насталъ день свадьбы. Гризельда въ своихъ убогихъ одеждахъ встрѣчала и принимала всѣхъ прибывавшихъ дамъ, соблюдая, съ веселымъ лицомъ, всѣ обычныя привѣтствія.

Гвальтіери отдалъ своихъ дѣтей на воспитаніе одной родственницѣ, бывшей замужемъ за однимъ изъ графовъ Панаго. Дочкѣ его было уже двѣнадцать лѣтъ, и она стала красавицею, какой свѣтъ не производилъ, а мальчику было шесть лѣтъ. Онъ послалъ въ Болонью къ родственнику, прося его, чтобы онъ прибылъ въ Салуццо съ обоими дѣтьми, въ сопровожденіи многихъ почетныхъ гостей, и сказалъ бы всѣмъ имъ, что везетъ эту дѣвушку ему въ жены, никому не говоря, кто такая его молодая жена. Провожатый исполнилъ все такъ, какъ говорилъ маркизъ, и скоро прибылъ въ Салуццо съ молодою дѣвушкою и ея братомъ. Онъ пріѣхалъ туда въ обѣденный часъ и нашелъ всѣхъ сосѣдей и мѣстныхъ жителей, собравшихся для встрѣчи новой супруги Гвальтіери. Молодую встрѣтили и привѣтствовали всѣ дамы, и ввели въ залъ, гдѣ были накрыты столы; здѣсь навстрѣчу къ ней вышла Гризельда и привѣтствовала ее словами:

— Добро пожаловать, сударыня!

Дамы умоляли Гвальтіери, чтобы онъ позволилъ Гризельдѣ оставаться въ другой комнатѣ или далъ ей какую-нибудь приличную одежду, чтобы она не была опозорена передъ чужими; но все было напрасно. Сѣли за столъ и начался обѣдъ. Всѣ кавалеры не могли оторвать глазъ отъ прелестной дѣвочки и толковали между собою, что Гвальтіери сдѣлалъ выгодную мѣну; но больше всѣхъ любовалась ею Гризельда; дѣвушка и ея маленькій братъ одинаково нравились ей.

Между тѣмъ Гвальтіери почувствовалъ, наконецъ, что онъ вполнѣ убѣдился въ необычайномъ терпѣніи своей жены, и видя, что даже все теперь происходившее не въ силахъ сломить ея кротости, зная, притомъ, что ея твердость отнюдь не происходитъ отъ тупоумія, разсудилъ, что настало время прекратить ея испытанія, положить конецъ ея пыткѣ, тягость которой, какъ онъ хорошо понималъ, она только не хочетъ обнаружить.

Подозвавъ ее, онъ, въ присутствіи всѣхъ гостей, съ улыбкою спросилъ:

— Ну, какъ ты находишь мою новую супругу?

— Государь, — отвѣчала Гризельда, — я нахожу ее прелестною, и если она такъ же умна, какъ хороша, въ чемъ я увѣрена, то нѣтъ сомнѣнія, что вы будете съ нею счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Только умоляю васъ, не удручайте ее тѣми упреками, какіе вы дѣлали вашей прежней женѣ; она еще такъ молода и такъ нѣжно воспитана, что ей не вынести ихъ такъ, какъ выносила прежняя, воспитанная въ суровой нуждѣ и грубыхъ работахъ!

Гвальтіери видѣлъ, что она дѣйствительно серьезно считаетъ дѣвочку его женою, хотя, несмотря на это, такъ кротко говорила о ней; маркизъ посадилъ Гризельду рядомъ съ собою и сказалъ ей:

— Гризельда, пришло время тебѣ воспользоваться плодами твоего долготерпѣнія. Пусть всѣ, считавшіе меня жестокимъ, несправедливымъ, звѣремъ, узнаютъ, что все, что̀ я дѣлалъ, велось къ заранѣе намѣченной цѣли, — научить тебя быть доброю женою, ихъ всѣхъ — научить, какъ надо выбирать женъ и обращаться съ ними, а мнѣ самому — обезпечить прочный покой, пока я буду жить съ тобою. Женившись, я очень боялся, чтобы не ошибиться въ этомъ; я рѣшилъ испытать тебя — какъ и чѣмъ, ты это сама помнишь. И такъ какъ мнѣ ни единаго раза не удалось добиться, чтобы ты хоть единымъ словомъ пошла мнѣ наперекоръ, я понялъ, что нашелъ въ тебѣ то утѣшеніе, котораго искалъ. Теперь же я хочу воздать тебѣ однимъ разомъ за все, что ты такъ много разъ отъ меня перенесла, и загладить нанесенныя тебѣ обиды высшею радостью. Возвеселись же, и прими эту дѣвочку, которую ты считала за мою жену и ея брата; это твои и мои дѣти! Это тѣ самые, которыхъ ты и многіе другіе давно считали мною безчеловѣчно загубленными. Я твой мужъ, люблю тебя выше всего на свѣтѣ и могу похвалиться, что нѣтъ въ мірѣ другого мужа, который былъ бы такъ счастливъ съ своею женою!

И сказавъ это, онъ обнялъ ее и поцѣловалъ, и вмѣстѣ съ нею, плакавшею отъ радости, поднялся съ мѣста и подошелъ къ своей дочкѣ, которая сидѣла и слушала, ничего не понимая во всемъ происшедшемъ. Они обняли ее и ея брата, обрадовали и успокоили всѣхъ гостей.

Всѣ дамы тотчасъ повскакали изъ-за стола, увлекли Гризельду въ другую комнату, переодѣли ее въ богатыя одежды и вывели вновь въ залу, какъ хозяйку дома. Начался пиръ горой и продолжался нѣсколько дней подъ-рядъ. Всѣ хвалили Гвальтіери и признали его мудрѣйшимъ человѣкомъ, хотя не могли не признать, что пущенные имъ въ дѣло пріемы испытанія своей жены были черезчуръ жестоки и невыносимы. Но, конечно, особыя похвалы выпали на долю Гризельды.

Графъ Панаго вернулся въ Болонью. Гвальтіери избавилъ Джаннуколо, какъ своего тестя, отъ бѣдности и далъ ему возможность доживать свой вѣкъ счастливымъ и спокойнымъ. Дочку свою онъ выдалъ замужъ за благороднаго человѣка и долго, счастливо жилъ съ Гризельдою, всегда и при всякомъ случаѣ оказывая заслуженную честь.

Что можно сказать по этому поводу? Развѣ только то, что и въ самыя нищія хижины иногда спускается съ небесъ божественный духъ, равно какъ и въ мраморныя палаты могутъ проникнуть такіе таланты, которымъ болѣе свойственно было бы пасти свиней, чѣмъ владычествовать надъ людьми. Кто другой, кромѣ Гризельды, могъ бы вынести съ спокойнымъ лицомъ неслыханныя испытанія Гвальтіери, — человѣка, вполнѣ заслуживающаго, чтобы ему попалась такая супруга, которая, еслибъ ее выгнать изъ дома въ одной рубашкѣ, ловко сумѣла бы постоять за себя!

Діонео кончилъ свой разсказъ, и дамы тотчасъ принялись оживленно бесѣдовать по поводу его, высказывая самыя разнорѣчивыя мнѣнія, одно хваля, другое порицая. Между тѣмъ король, посмотрѣвъ на небо и замѣтивъ, что солнце уже опустилось довольно низко, не вставая съ мѣста, обратился съ такою рѣчью:

— Любезнѣйшія дамы, какъ вамъ извѣстно, умъ смертныхъ упражняется не въ томъ только, чтобы удерживать въ памяти прошедшее, знать настоящее, но и умѣть предвидѣть будущее, и такой именно умъ почитается всѣми мудрецами — умомъ великимъ. Завтра минетъ двѣ недѣли съ тѣхъ поръ, какъ мы покинули Флоренцію, въ интересахъ охраненія нашего здоровья и нашей жизни, и для разсѣянія той тоски и боязни, которыя воцарились въ нашемъ городѣ съ тѣхъ поръ, какъ въ немъ начался чумный моръ. Все, что мы задумали, нами, я полагаю, весьма добросовѣстно исполнено. Мы развлекались веселыми и занимательными разсказами, все время очень хорошо ѣли и пили, играли и пѣли, дѣлали все, чтобы поднять упавшій духъ; не было у насъ сказано ни одного слова, не было сдѣлано никакого, даже пустяшнаго дѣла, ни съ вашей, ни съ нашей стороны, которое могло бы заслужиливать порицанія; среди насъ царили самые добрые нравы, постоянное согласіе, нерушимая братская близость; вотъ что я только и видѣлъ между нами, если только умѣлъ хорошо видѣть. Это, безъ сомнѣнія, дѣлаетъ намъ честь и должно доставить намъ всѣмъ удовольствіе. А теперь, чтобы не дать возникнуть среди насъ скукѣ, которая такъ легко идетъ вслѣдъ за однообразіемъ, и устранить поводы къ излишнимъ толкамъ и пересудамъ на нашъ счетъ, а также потому, что всѣ мы уже отбыли поочередно честь царствованія, которая въ эту минуту еще остается за мною, — я признаю за благо, буде вы всѣ на то согласны, вернуться туда, откуда мы пришли. Вы, вѣроятно, сами замѣтили, что о нашемъ обществѣ уже разнеслась вѣсть, къ намъ могутъ пристать другіе, и отъ этого можетъ потерпѣть наше благосостояніе. Итакъ, если одобрите мое рѣшеніе, я сохраню за собою мою корону до нашего возвращенія, которое, я полагаю, можно бы назначить на завтра; если разсудите иначе, я готовъ ее передать завтра другому!

Молодыя дамы и кавалеры тотчасъ вступили между собою въ оживленный обмѣнъ мыслей, но, въ концѣ концовъ, планъ короля восторжествовалъ, и порѣшили поступить такъ, какъ онъ предлагалъ. Онъ тотчасъ позвалъ домоправителя, переговорилъ съ нимъ о всѣхъ дѣлахъ, предстоявшихъ на слѣдующій день, и затѣмъ распустилъ общество до вечера.

Всѣ поднялись и предались, по обыкновенію, разнымъ развлеченіямъ. Потомъ, когда пришло время, весело поужинали, а послѣ ужина принялись пѣть и играть. Лауретта танцовала, а Фіамметта, по повелѣнію короля, спѣла такую пѣсенку:

Ахъ, еслибъ ревности змѣя

Съ любовью вмѣстѣ въ сердце не вползала,

Клянусь, — я женщины на свѣтѣ бы не знала

‎Счастливѣйшей, чѣмъ я!..

* * *О, если молодость цвѣтущая въ любимомъ

Должна быть женщинѣ мила,

Иль добродѣтели безъ мѣры и числа,

Умъ въ равновѣсьи нерушимомъ,

Иль сила мощная не дрогнувшей руки,

Иль беззавѣтная отвага,

Иль краснорѣчіе во имя пользы блага, —

То я могу сказать, что всѣ они близки

Тому, кого люблю я безконечно

И съ кѣмъ могла бы пить блаженство вѣчно!..

* * *Но вижу я, что женщины другія

Не менѣе красивы, чѣмъ и я;

И трепещу, страхъ въ сердцѣ затая;

И жду къ себѣ всѣ бѣды роковыя…

Тоска томитъ, клубится, словно дымъ;

Сомнѣнія заводятъ споръ уныло:

„А вдругъ — все, что̀ мнѣ дорого и мило,

Еще милѣй покажется другимъ?..“

И тяжкій вздохъ срывается невольно,

И сердце мнѣ щемитъ мучительно и больно…

* * *Когда бъ могла я вѣрить въ постоянство

Властителя, кумира моего…

Но вѣрность женщинѣ, быть можетъ, для него,

Какъ ряса рыцарю, излишнее убранство?..

Когда бъ могла я вѣрить — не была бъ

Ревнивицей и вѣрила охотно…

Но вижу я, какъ часто беззаботно

Обманываетъ насъ владыка нашъ и рабъ…

Измѣна — смерть… Нѣтъ, легче лечь въ могилу,

Чѣмъ то́ отдать другой, что̀ сердцу мило!..

* * *О, нѣтъ!.. Пускай попробуетъ другая

Мнѣ рану нанести въ возлюбленномъ моемъ, —

Храни ту женщину самъ Богъ въ ночи и днемъ, —

Ее вездѣ найдетъ моя обида злая!..

Словами-ль, ласками-ль, приманкой-ль красоты

Прельстить она его задумаетъ… О, горе!..

Узнаю, свѣдаю… И — лучше съ камнемъ въ море

Ей броситься, чѣмъ рвать любви моей цвѣты!..

Клянуся, мнѣ она заплатитъ вдвое

За все свое безумье роковое!..

Когда Фіамметта кончила пѣть, Діонео, бывшій рядомъ съ нею, со смѣхомъ воскликнулъ:

— Сударыня, вы хорошо сдѣлаете, если скажете, кто таковъ вашъ возлюбленный, чтобы кто-нибудь изъ дамъ, по невѣдѣнію, не овладѣлъ имъ, въ ущербъ вамъ, и тѣмъ не навлекъ на себя вашего возмездія!

Потомъ пѣли еще разныя другія пѣсни, и когда прошло время почти до половины ночи, король отпустилъ всѣхъ на покой. Съ наступленіемъ слѣдующаго дня всѣ поднялись; домоправитель уже успѣлъ отправить ихъ вещи, и они всею компаніею, вслѣдъ за королемъ, направились во Флоренцію. Трое молодыхъ людей привели своихъ дамъ въ ту же церковь св. Маріи Новой, откуда раньше отправились, здѣсь распрощались съ ними и пожелали имъ всякихъ удовольствій; дамы, спустя нѣкоторое время, разошлись по домамъ.

Примѣчанія

Милыя дамы! ради вашего утѣшенія я предпринялъ этотъ долгій трудъ, и вашими же чистыми молитвами болѣе, чѣмъ моими заслугами, по милости Божіей, довелъ его до той полноты и законченности, какую обѣщалъ придать ему вначалѣ. Воздаю за это благодареніе прежде Богу, а потомъ вамъ, и даю отдыхъ отъ долгой работы моему перу и рукѣ. Но прежде того я долженъ еще дать краткій отвѣтъ на нѣкоторыя маленькія замѣчанія, которыя могутъ быть сдѣланы на мой трудъ вами или кѣмъ-либо другимъ: я считаю несомнѣннымъ, что мои разсказы не могутъ обладать особою льготою неприкосновенности, о чемъ я уже имѣлъ случай упомянуть въ началѣ четвертаго дня.

Многія изъ васъ, быть можетъ, скажутъ, что въ этихъ новеллахъ я позволилъ себѣ слишкомъ большую свободу, заставляя женщинъ иной разъ самихъ разсказывать, а еще чаще слушать, такія вещи, которыя порядочной женщинѣ неприлично ни разсказывать, ни слушать. Это я оспариваю на томъ основаніи, что всякую неприличную вещь можно разсказать въ такихъ приличныхъ словахъ, что она никого не смутить; кажется, мнѣ это и удалось сдѣлать. Но предположимъ, что вы правы — я не стану спорить съ вами, потому что вы, конечно, одержите верхъ. Допустимъ это; и всетаки мнѣ не трудно тотчасъ привести основанія, по которымъ я такъ поступилъ. Прежде всего, если и было что-либо неприличное въ иномъ разсказѣ, то этого требовала сущность его, такъ что всякій благоразумный человѣкъ, взглянувъ на дѣло здраво, долженъ признать, что иначе нельзя было и изложить разсказъ, не нарушая его сути и формы. Мѣстами въ разсказахъ, можетъ быть, попадаются разныя словечки и штучки, которыя иная чопорная дама, изъ числа придирающихся болѣе къ словамъ, чѣмъ къ дѣлу, найдетъ, — и опятъ таки болѣе для вида, чѣмъ по чистой совѣсти, — неумѣстными; на это я отвѣчу: меня можно упрекать за то, что я написалъ такія слова, не болѣе, чѣмъ того заслуживаютъ мужчины и дамы, которые ежедневно говорятъ вслухъ подобныя же слова. Не говорю уже о томъ, что моему перу нельзя дать менѣе свободы, чѣмъ кисти художника, который, не опасаясь никакого упрека, по крайней мѣрѣ, справедливаго, преспокойно изображаетъ Михаила Архангела, разящаго змія мечемъ или копьемъ, или великомученика Георгія, поражающаго дракона, или представляетъ Христа въ видѣ мужчины, а Еву въ видѣ женщины, или Самого Распятаго за родъ человѣческій изображаетъ съ однимъ или двумя гвоздями, вбитыми въ Его ноги.

Вдобавокъ всѣ эти исторіи разсказаны не во храмѣ, гдѣ подобаетъ предстоять съ чистою душою и чистыми словами, ни въ школѣ, гдѣ благоприличіе обязательно не менѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ; наконецъ, не въ обществѣ духовныхъ лицъ и мудрецовъ; онѣ разсказывались въ садахъ, увеселительныхъ мѣстахъ, въ обществѣ молодежи, хотя и достаточно зрѣлой, чтобы не соблазниться разсказомъ, и притомъ въ такое время, когда самый приличный человѣкъ бѣжалъ безъ оглядки. Эти разсказы могутъ доставить и пользу, и удовольствіе, смотря по натурѣ читателя. Кто не знаетъ, что вино, по мнѣнію Чинчильоне, Сколайо и многихъ другихъ, вещь полезнѣйшая для здоровыхъ, а для одержимыхъ лихорадкою — вредная? Скажемъ ли мы, если оно вредитъ такимъ больнымъ, что оно вообще вредно? Кто не знаетъ, что огонь — вещь необходимѣйшая для каждаго смертнаго, и видя, какъ отъ него гибнутъ дома и города, скажемъ ли мы, что онъ зловреденъ? Оружіе защищаетъ жизнь того, кто желаетъ жить тихо и смирно, но оно же убиваетъ множество людей, и убиваетъ не по свойственной ему вредоносности, а при злоупотребленіи имъ. Извращенный умъ ни одного слова не восприметъ здраво; имъ и приличное слово не приноситъ пользы, а тѣмъ, кто судитъ здраво, и не совсѣмъ приличное не принесетъ вреда, подобно тому, какъ грязь не можетъ загородить солнечныхъ лучей и прахъ земной не можетъ скрыть красотъ неба. Какія книга, какія слова болѣе святы и достойны благоговѣнія, чѣмъ слова Божественнаго Писанія? А между тѣмъ сколькихъ извращенныхъ умовъ, склонныхъ къ превратнымъ толкованіямъ, они ввели въ погибель. Всякая вещь сама по себѣ годна на что хотите, и, дурно понятая, можетъ принести вредъ. То же самое скажу и о моихъ разсказахъ. Кто хочетъ извлечь изъ нихъ худой совѣтъ, дурное дѣло, найдетъ въ нихъ то и другое, а кто хочетъ извлечь пользу и поученіе, найдетъ и это. Но если ихъ читать въ надлежащемъ мѣстѣ, при подходящихъ обстоятельствахъ, и если притомъ читателями будутъ тѣ, для кого они предназначены, то ничего, кромѣ пользы, они не принесутъ. Кто захочетъ предпочесть имъ молитвенникъ или бесѣду съ своимъ духовникомъ — благо тому; они ни за кѣмъ не побѣгутъ въ догонку и не станутъ никому навязываться; впрочемъ, вѣдь и ханжамъ случается по временамъ увлекаться веселенькими исторіями.

Иные, быть можетъ, еще скажутъ, что лучше было бы, если бы нѣкоторые изъ моихъ разсказовъ были вовсе исключены. Пусть такъ. Но я долженъ былъ записать все, что было разсказано, а разсказаны они были прекрасно, и я ихъ такъ и записалъ. Скажутъ, пожалуй, что я самъ и былъ ихъ единственнымъ творцомъ и писателемъ (что̀ неправда). Если такъ, я не буду особенно смущенъ тѣмъ, что не всѣ они одинаково хороши: никто, кромѣ Бога, не можетъ создавать, ничего совершеннаго. Карломанъ создалъ паладиновъ, но изъ нихъ однихъ и онъ не сумѣлъ создать цѣлаго войска. Во множествѣ вещей обнаруживается и множество различныхъ качествъ. Никакое поле никогда не было столь тщательно обработано, чтобы на немъ не могла вырости крапива или иная сорная трава, посреди полезныхъ злаковъ. Имѣя въ виду бесѣдовать съ простыми молодыми женщинами, каковы вы всѣ, мои читательницы, не глупо ли было бы гоняться за разными изысканными сюжетами и прилагать излишнія заботы къ тому, чтобы деликатно выражаться? Пусть тотъ, кто будетъ читать, бросаетъ разсказы, которые ему покажутся непріятными и читаетъ только тѣ, что̀ понравятся. Чтобы не вводить никого въ заблужденіе, предъ каждымъ разсказомъ поставлено подробное заглавіе, по которому можно судить о содержаніи новеллы.