Вотъ не особенно давно и случилось туда пріѣхать, по порученію своихъ хозяевъ, одному нашему флорентинскому юношѣ, по имени Никколо да Чиньяно, а по прозванію Салабаэтто. Онъ прибылъ съ такимъ количествомъ суконъ, отданныхъ ему въ кредитъ на салернской ярмаркѣ, что могъ выручить за нихъ пятьсотъ золотыхъ флориновъ. Уплативъ за товаръ пошлину въ таможнѣ, онъ сложилъ все въ магазинъ и, не особенно торопясь продавать, началъ ходитъ иной разъ на прогулку въ городъ. Онъ былъ бѣлъ, бѣлокуръ и очень легкомысленъ, такъ какъ, жизнь ему улыбалась; поэтому случилось, что одна изъ помянутыхъ цырульницъ, по имени Янкофіоре, услыхала нѣчто о его дѣйствіяхъ и обратила на него свои взоры. Онъ замѣтилъ это и, воображая, что она знатная дама, подумалъ, что прельстилъ ее своею красотой, и пожелалъ вести эту интригу какъ можно скрытнѣе. Ничего не говоря о ней никому, онъ началъ разгуливать передъ жилищемъ дамы. Та увидала это, послѣ того какъ уже нѣсколько дней разжигала его взглядами; дѣлая видъ, что сама по немъ сохнетъ, она послала къ нему тайкомъ одну свою служанку, которая отлично постигла искусство сводничества; со слезами на глазахъ, послѣ различныхъ выдумокъ, она сказала Никколо, что онъ своей красотой и привѣтливостью плѣнилъ ея барыню, что она не находитъ себѣ покоя ни днемъ, ни ночью; поэтому, если ему только угодно, она болѣе всего на свѣтѣ жаждетъ сойтись съ нимъ тайкомъ въ одной банѣ. Вынувъ послѣ этого перстень изъ кошелька, она дала его Никколо отъ имени госпожи. Тотъ, услыхавъ это, обрадовался несказанно, схватилъ перстень, повертѣлъ его передъ глазами и надѣлъ на свой палецъ, а посланной отвѣтилъ, что если госпожа Янкофіоре его любитъ, то пользуется полной взаимностью, такъ какъ и онъ любитъ ее болѣе жизни. Онъ готовъ идти съ нею, куда и когда только она пожелаетъ.

Посланная вернулась къ своей барынѣ съ этимъ отвѣтомъ, и Салабаэтто вскорѣ было сказано, чтобы онъ на слѣдующій день, послѣ вечеренъ поджидалъ свою даму въ указанной банѣ. Никому не сказавшись, онъ поспѣшилъ отправиться туда въ назначенный часъ и узналъ, что баня уже заказана дамой. Немного погодя, явились двѣ ея служанки съ различными ношами: одна тащила на головѣ роскошный матрацъ, набитый хлопкомъ, другая — громадную корзину со всякими вещами. Разложивъ матрацъ на скамейкѣ, въ одномъ изъ банныхъ покоевъ, они постлали сверху пару тончайшихъ простынь съ шелковыми прошивками, а затѣмъ бѣлоснѣжное одѣяло изъ кипрской ткани и двѣ дивно расшитыя подушки; затѣмъ, раздѣвшись, служанки вошли въ самую баню, вымыли ее всю и прекрасно убрали. Еще немного спустя явилась и сама Янкофіоре съ двумя другими служанками. Едва увидѣла она Салабаэтто, какъ бросилась къ нему съ величайшею радостью, начала обнимать и цѣловать его съ самыми страстными вздохами и, наконецъ, сказала:

— Не знаю, кто бы другой могъ довести меня до этого, кромѣ тебя! Ты распалилъ мою душу, противный тосканецъ!

Затѣмъ, по ея желанію, оба пошли въ баню, а съ ними и двѣ служанки. Здѣсь, не давая никому дотронуться до Салабаэтто, она прелестно вымыла его всего мускуснымъ и гвоздичнымъ мыломъ; потомъ приказала служанкамъ мыть и растирать себя самое. Покончивъ съ этимъ, служанки принесли двѣ тончайшихъ бѣлыхъ простыни, отъ которыхъ исходилъ такой сильный розовый запахъ, какъ отъ настоящихъ розъ. Одна завернула Салабаэтто, а другая — даму и, взявъ ихъ на руки, уложили обоихъ на постланное ложе. Полежавъ тутъ немного, они, вслѣдствіе испарины, были распеленуты служанками изъ простынь и завернуты въ другія; между тѣмъ изъ корзины были вынуты прелестные серебряные флаконы, наполненные розовой водой, флеръ д’оранжемъ, жасминомъ и апельсинной эссенціей. Прислужницы опрыскали ихъ съ ногъ до головы этими ароматами; затѣмъ достали коробочки съ конфектами и драгоцѣнными винами, которыми влюбленные подкрѣпились.

Салабаэтто казалось, что онъ въ раю. Тысячу разъ взглядывалъ онъ, на женщину, которая представлялась ему безспорно красивѣйшей въ мірѣ, и за сто лѣтъ казался ему всякій часъ ожиданія, пока уйдутъ двѣ служанки, и онъ очутится въ объятіяхъ дамы. Но вотъ, по ея приказанію, онѣ оставили въ комнаткѣ зажженный факелъ, а сами удалились. Дама заключила въ свои объятія Салабаэтто, онъ схватилъ ее и долгое время они пробыли въ такой нѣгѣ, что дама, казалось, вся таетъ отъ наслажденія. Наконецъ, она рѣшила, что пора вставать, позвала служанокъ, которыя ихъ одѣли; они вновь стали пить вино и лакомиться; подкрѣпившись немного и обмывъ лицо и руки ароматичными водами, любовники собрались уѣзжать; при этомъ дама сказала Салабаэтто:

— Если бы ты захотѣлъ придти ко мнѣ сегодня вечеромъ ужинать и провести ночь, мнѣ бы это доставило огромное удовольствіе.

Салабаэтто, плѣненный красотою и кокетливымъ обхожденіемъ дамы, твердо убѣжденный вдобавокъ, что она любитъ его больше всего на свѣтѣ, отвѣчалъ:

— Всякое ваше желаніе мнѣ чрезвычайно дорого; поэтому и сегодня, и всегда я готовъ исполнить все, что вы захотите и прикажете.

Тогда дама вернулась домой и приказала хорошенько убрать свою комнату платьями и различными бездѣлушками; заказавъ роскошный ужинъ, она стала затѣмъ поджидать Салабаэтто, который, хотя было уже темно, пришелъ туда и былъ радостно встрѣченъ, съ великою честью и хорошо сервированнымъ ужиномъ. Послѣ ужина оба вошли въ спальню. Здѣсь онъ ощутилъ чудный запахъ алойнаго дерева и увидѣлъ роскошное ложе, украшенное кипрійскими птичками, и много наряднѣйшихъ платьевъ на вѣшалкахъ. Всѣ эти подробности вмѣстѣ и каждая въ отдѣльности заставили его думать, что передъ нимъ знатная и богатая дама; хотя онъ и слыхалъ нѣчто иное о ея жизни, однако, ни за что не хотѣлъ этому вѣрить, а если и вѣрилъ, что она кого-нибудь провела, то никоимъ образомъ не хотѣлъ допустить, что и съ нимъ можетъ то же случиться. Въ величайшемъ блаженствѣ провелъ онъ съ ней ночь, все болѣе и болѣе воспламеняясь. При наступленіи утра она повязала ему хорошенькій и легкій поясокъ съ красивымъ кошелькомъ и сказала при этомъ:

— Салабаэтто, мой милый, я отдаюсь тебѣ; и какъ я вся нахожусь въ твоей власти, такъ будетъ и съ тѣмъ, что здѣсь заключается. Все, что для меня только возможно, подчинено твоему слову!

Ликующій Салабаэтто, обнявъ, поцѣловалъ ее и ушелъ изъ ея дома, отправившись туда, гдѣ останавливались и прочіе купцы. Побывавъ у нея еще нѣсколько разъ, безъ малѣйшихъ расходовъ, и съ каждымъ часомъ влюбляясь все болѣе, онъ въ то же время распродалъ свои привезенныя сукна за чистыя деньги и порядкомъ нажился. Дама тотчасъ провѣдала о томъ, не отъ него, а отъ другихъ. Когда разъ онъ выходилъ отъ нея, она начала такъ щебетать и шалить съ нимъ, обнимать и цѣловать его, выказала себя до того имъ увлеченной, что, казалось, умретъ у него въ объятіяхъ. Она непремѣнно хотѣла подарить ему два своихъ прекрасныхъ серебряныхъ кубка, но Салабаэтто не соглашался ихъ взять, такъ какъ получалъ уже раза два отъ нея подарки, стоившіе, по крайней мѣрѣ, тридцать золотыхъ флориновъ, а самъ не могъ уговорить ее принять отъ него что-нибудь, хоть на грошъ. Въ концѣ концовъ она разожгла и его, выказывая себя такой пламенной и щедрой, а въ это время одна изъ ея служанокъ, по данному заранѣе приказу, позвала ее. Выйдя изъ комнаты на нѣкоторое время, она вернулась вся въ слезахъ и, бросившись ничкомъ на постель, начала рыдать такъ жалобно, какъ только когда-нибудь рыдала женщина. Удивленный Салабаэтто обнялъ ее и началъ самъ плакать вмѣстѣ и спрашивать:

— Сердце мое дорогое, что же вдругъ съ вами случилось? Что за причина вашей скорби? Ну, скажите жь мнѣ, душа моя!

Заставивъ себя порядкомъ упрашивать, она, наконецъ, сказала:

— Горе мнѣ, милый мой повелитель, я не знаю, что мнѣ дѣлать и говорить; я сейчасъ получила письмо изъ Мессины; мнѣ пишетъ мой братъ, что я должна продать и заложить все, что имѣю, лишь бы выслать ему непремѣнно, не позже недѣли, тысячу золотыхъ флориновъ, а не то онъ будетъ обезглавленъ. Вотъ я и не знаю, какъ мнѣ теперь быть, откуда достать такъ скоро деньги. Если бы у меня было сроку хотя двѣ недѣли, такъ я нашла бы способъ добыть ихъ изъ одного мѣста, откуда мнѣ слѣдуетъ получить гораздо больше; или продала бы какое-нибудь наше имѣніе, но такъ какъ это невозможно, то я хотѣла бы умереть раньше, чѣмъ ко мнѣ пришла эта злая вѣсть!

Произнося это, какъ бы въ страшномъ волненіи, она не переставала плакать. Салабаэтто, у котораго любовный пылъ отнялъ порядочную долю смысла, счелъ эти слезы совершенно правдивыми, а слова еще болѣе, и сказалъ:

— Я не могу ссудить вамъ тысячу флориновъ, но пятьсотъ совершенно въ моихъ силахъ, если вы полагаете, что можете ихъ возвратить мнѣ черезъ двѣ недѣли. Это ужь подлинно ваше счастье, что какъ разъ вчера я продалъ свои сукна; въ противномъ случаѣ, я не могъ бы одолжить вамъ ни копѣйки.

— О, Боже, — сказала дама, — такъ ты терпѣлъ недостатокъ въ деньгахъ? Почему же ты не попросилъ у меня? Хотя у меня и нѣтъ тысячи, но я навѣрное дала бы тебѣ сто, даже двѣсти флориновъ. Ты лишилъ теперь меня всякаго мужества принять отъ тебя услугу, которую ты предлагаешь!

Салабаэтто, еще болѣе обманутый этими словами, сказалъ:

— Ну, изъ-за этого вамъ не къ чему отказываться. Случись у меня такая же надобность, какъ у васъ, я, конечно, попросилъ бы.

— Увы, — сказала дама, — мой Салабаэтто, я вполнѣ вижу теперь твою правдивую и чистую любовь ко мнѣ: ты великодушно, не ожидая просьбъ, приходишь ко мнѣ на помощь въ такой нуждѣ и такой большой суммой. Разумѣется, я и безъ того была всецѣло твоей, а теперь буду еще больше и всегда буду считать, что обязана тебѣ жизнью брата, но Господу вѣдомо, что я крайне неохотно беру эти деньги, когда подумаю, что ты купецъ, а купцы всѣ свои дѣла дѣлаютъ при помощи денегъ; однако, меня прямо вынуждаетъ необходимость, и я твердо надѣюсь вскорѣ возвратить тебѣ долгъ; потому все же я возьму, а для остальной суммы, если не найду болѣе скораго пути, заложу всѣ свои вещи.

Сказавъ такъ, она, заливаясь слезами, прижалась къ лицу Салабаэтто. Тотъ началъ ее утѣшать и, проведя съ нею ночь, чтобы выказать себя вполнѣ щедрымъ поклонникомъ, не ожидая отъ нея никакихъ просьбъ, принесъ ей пятьсотъ блестящихъ золотыхъ флориновъ. Со смѣхомъ въ душѣ, но со слезами на глазахъ, она взяла ихъ, и Салабаэтто при этомъ удовольствовался простымъ обѣщаніемъ съ ея стороны. Добывъ эти деньги, дама перемѣнила свое обращеніе. Прежде для Салабаэтто всегда былъ открытъ къ ней доступъ, когда ему было угодно, а теперь стали являться причины, по которымъ, изъ семи разъ иногда ни одного не удавалось ему къ ней проникнуть; да и лицо у ней, и ласки, и наслажденія, все было не то, что прежде. Когда миновалъ мѣсяцъ-другой послѣ срока, въ который Салабаэтто долженъ былъ получить деньги обратно, и когда онъ объ этомъ напомнилъ, то вмѣсто уплаты получилъ въ отвѣтъ отъ нея лишь обѣщанія. Тутъ Салабаэтто убѣдился въ коварствѣ негодной женщины и въ своей собственной глупости. Онъ зналъ, что ничего не можетъ заявить по этому дѣлу, помимо того, что она согласится признать: у него нѣтъ ни документа, ни свидѣтелей; онъ стыдился жаловаться кому-нибудь на это, такъ какъ его ужь предупреждали заранѣе, и онъ справедливо боялся насмѣшекъ за свое простофильство; поэтому онъ очень тосковалъ и оплакивалъ втайнѣ свое неразуміе. Получивъ отъ своихъ хозяевъ письма, съ порученіемъ размѣнять деньги и прислать ихъ, онъ, опасаясь, чтобы при его молчаніи они не провѣдали о его проступкѣ, рѣшилъ уѣхать изъ Палермо. Сѣвъ на корабль, онъ отправился не въ Пизу, какъ долженъ былъ сдѣлать, а въ Неаполь. Тамъ находился въ то время одинъ нашъ землякъ. Пьетро делло Каниджано, казначей константинопольской императрицы, человѣкъ большого и тонкаго ума, притомъ, преданнѣйшій другъ Салабаэтто и всей его семьи. Ему, какъ лицу очень разсудительному, Салабаэтто, каясь, и разсказалъ черезъ нѣсколько дней, что̀ онъ надѣлалъ, и какъ эта бѣда съ нимъ случилась; при этомъ просилъ у него помощи и совѣта, чтобы получить возможность продолжать здѣсь свое пребываніе. Онъ утверждалъ, что не намѣренъ никогда болѣе возвращаться во Флоренцію. Огорченный всѣмъ этимъ, Каниджано промолвилъ:

— Ты дурно поступилъ, дурно себя велъ, дурно слушался своихъ хозяевъ и слишкомъ много денегъ потратилъ на сладости; но, разъ это случилось, надо подумать о другомъ!

И, какъ человѣкъ находчивый, онъ живо придумалъ, что надо дѣлать, сообщилъ о томъ Салабаэтто, а послѣдній, обрадовавшись его выдумкѣ, началъ стараться ее выполнить. У него уже было немного денегъ, а Каниджано ссудилъ ему еще; на эту сумму онъ приготовилъ множество тюковъ, хорошо перевязанныхъ и упакованныхъ; кромѣ того, купилъ десятка два бочекъ изъ подъ масла и наполнилъ ихъ. Все это онъ нагрузилъ на корабль и вернулся въ Палермо; заплативъ таможеннымъ надсмотрщикамъ пошлину за тюки и за бочки и, поручивъ вписать все, по его оцѣнкѣ, въ книги, онъ сложилъ товары въ магазинъ и сказалъ, что не хочетъ ихъ трогать до тѣхъ поръ, пока не придетъ другая партія, которую, онъ ожидаетъ. Янкофіоре пронюхала объ этомъ и увидавъ, что привезенные имъ товары стоятъ по крайней мѣрѣ двѣ тысячи флориновъ, если не больше, и что онъ ожидаетъ еще и другіе, стоящіе три тысячи, подумала, что слишкомъ мало у него вытянула, и рѣшила вернуть ему пятьсотъ флориновъ, чтобы получить болѣе значительную долю изъ пяти тысячъ. Она послала съ этой цѣлью за Салабаэтто. Тотъ, значительно поумнѣвшій, отправился къ ней. Она прикинулась передъ нимъ ничего не вѣдающей о томъ, что онъ привезъ, очень обрадовалась его приходу и сказала:

— Ты на меня, можетъ быть, сердишься, за то, что я не отдала тебѣ въ срокъ твоихъ денегъ?..

Но Салабаэтто, смѣясь, отвѣчалъ:

— Дѣйствительно, это было нѣсколько тяжело, я вынулъ бы для васъ сердце изъ груди, если бы надѣялся угодить вамъ этимъ, но я хочу, чтобъ вы узнали, какъ я на васъ сержусь. Любовь моя къ вамъ столь необъятна и страстна, что я поручилъ продать большую часть своихъ имѣній и привезъ теперь сюда товару на двѣ тысячи флориновъ слишкомъ; да еще съ Запада ожидаю болѣе, чѣмъ на три тысячи. Все это я намѣренъ сложить здѣсь и остаться, чтобы быть всегда около васъ, такъ какъ ваша любовь приноситъ мнѣ больше отрады, чѣмъ всякому другому влюбленному его страсть!

— Ну, Салабаэтто, — отвѣчала Янкофіоре, — всякая твоя удача меня чрезвычайно радуетъ: вѣдь я люблю тебя больше жизни! Я очень рада, что ты вернулся, съ намѣреніемъ здѣсь остаться, и надѣюсь, что проведу съ тобой много пріятныхъ часовъ. Но я хочу нѣсколько извиниться передъ тобою въ томъ, что, послѣ того какъ ты ушелъ тогда отъ меня, ты хотѣлъ еще нѣсколько разъ придти ко мнѣ, но это было невозможно; а если и приходилъ, то я не такъ радостно встрѣчала тебя, какъ обыкновенно, наконецъ, и за то, что я не отдала тебѣ денегъ въ обѣщанный срокъ. Ты долженъ знать, что я находилась въ то время въ величайшемъ горѣ, въ тяжеломъ уныніи; а въ такомъ настроеніи, какъ ни любишь кого-нибудь, не всегда можешь встрѣчать его съ такимъ свѣтлымъ лицомъ и такъ ожидать его, какъ бы онъ хотѣлъ. Кромѣ того, ты долженъ знать, что не легко для женщины достать тысячу флориновъ. Тутъ цѣлый день намъ лгутъ, а все не доставляютъ обѣщаннаго; поэтому приходится и намъ, въ свою очередь, лгать другому. Отсюда только и произошло, а не но какой-либо недобросовѣстности, что я не отдала тебѣ твоихъ денегъ. Но я получила ихъ вскорѣ по твоемъ отъѣздѣ и, если бы знала куда послать, то, будь увѣренъ, отправила бы ихъ къ тебѣ; но такъ какъ не знала куда, то сберегла ихъ для тебя.

Приказавъ тутъ же принести кошелекъ, гдѣ находились тѣ самыя деньги, которыя принесъ Салабаэтто, она передала ихъ ему и сказала:

— Пересчитай, пятьсотъ ли здѣсь.

Салабаэтто никогда еще такъ не радовался. Онъ ихъ провѣрилъ — оказалось пятьсотъ, и, припрятавъ, сказалъ:

— Я вѣрю, что вы говорите правду; съ меня довольно этого; скажу вамъ, что въ благодарность за это и вслѣдствіе любви, питаемой къ вамъ, потребуйте отъ меня для какой угодно надобности и сколько хотите денегъ; если я буду въ состояніи, то всегда доставлю вамъ. Насколько я буду скоръ при этомъ, вы можете удостовѣриться сами.

Возстановивъ такимъ образомъ любовь съ ней на словахъ, Салабаэтто началъ снова сходиться съ нею для наслажденій, и она всячески ласкала его и выказывала къ нему пламеннѣйшую страсть.

Но Салабаэтто хотѣлъ наказать обманъ обманомъ, и когда однажды она пригласила его поужинать и переночевать у нея, онъ явился къ ней такой мрачный и грустный, что, какъ ей показалось, готовится къ смерти. Среди объятій и поцѣлуевъ она стала разспрашивать его о причинѣ его грусти. Отговариваясь долгое время, онъ объяснилъ наконецъ:

— Я разоренъ, потому что барка, на которой я ждалъ свои товары, захвачена корсарами у Монако и за ея выкупъ заплачено десять тысячъ золотыхъ флориновъ. Мнѣ приходится уплатить тысячу, а у меня нѣтъ ни копѣйки, потому что пятьсотъ, которые вы мнѣ отдали, я немедленно отправилъ въ Неаполь на закупку полотна и на его пересылку; а если я захочу сейчасъ сбыть товаръ, какой у меня есть, то, такъ какъ теперь не время, я выручу за него едва и полцѣны. Я же здѣсь не такъ еще извѣстенъ, чтобы встрѣтить отъ кого-нибудь поддержку, а потому не знаю ни что мнѣ дѣлать, ни что говорить; если же я не вышлю немедленно денегъ, то товаръ будетъ отправленъ въ Монако, и я не получу ничего.

Дама, очень опечаленная этимъ, такъ какъ ей казалось, что она теряетъ такимъ образомъ все, стала раздумывать, какъ бы ей поступить, чтобы товары не были отправлены въ Монако.

— Господу вѣдомо, — сказала она, — до чего мнѣ тебя жалко; но зачѣмъ такъ тревожиться! Будь у меня эти деньги, видитъ Богъ, я бы тебѣ ихъ сейчасъ одолжила; однако, у меня нѣтъ ихъ. Здѣсь, правда, есть одна особа, ссудившая мнѣ надняхъ недостававшіе пятьсотъ флориновъ, но она требуетъ большіе проценты, а именно, не менѣе тридцати на сто. И если ты хочешь добыть ихъ отъ этого человѣка, то его придется обезпечить хорошимъ залогомъ. Я, съ своей стороны, готова, чтобы выручить тебя, заложить всѣ свои платья и самое себя, сколько бы мнѣ за то ни дали. Но какъ же ты достанешь остальное?

Салабаэтто догадался о причинѣ, побуждавшей ее оказать ему эту услугу, и сообразилъ, что деньги будутъ даны ею самою. Согласившись на это, онъ прежде всего поблагодарилъ ее; затѣмъ онъ сказалъ, что высокіе проценты его не страшатъ, такъ какъ онъ стѣсненъ крайнею необходимостью; далѣе заявилъ, что обезпечитъ кредитора товаромъ, находящимся въ таможнѣ, и запишетъ его на имя того, кто одолжитъ ему деньги. Однако, ключи отъ магазина онъ желаетъ хранить при себѣ, чтобы имѣть возможность показать свой товаръ, если этого потребуютъ, и чтобы ничего у него тамъ не тронули, не испортили и не подмѣнили. Дама сказала, что это хорошо и что товаръ явится достаточно вѣрнымъ обезпеченіемъ; поэтому при наступленіи дня она послала за однимъ факторомъ, которому вполнѣ довѣряла, и, обсудивъ съ нимъ, какъ слѣдуетъ дѣло, дала ему тысячу флориновъ, а факторъ ссудилъ ихъ Салабаэтто, заставивъ вписать свое имя въ таможнѣ у товаровъ, имѣвшихся тамъ въ его распоряженіи. Обмѣнявшись другъ съ другомъ записками и росписками и заключивъ условіе, они обратились къ своимъ дѣламъ.

Салабаэтто тогда сѣлъ поскорѣе на свой корабль съ тысячью пятьюстами золотыхъ флориновъ и вернулся въ Неаполь къ Пьетро делло Каниджано, а оттуда представилъ во Флоренцію своимъ хазяевамъ, пославшимъ его съ сукнами, полный и ясный отчетъ. Расплатившись съ Пьетро и всѣми другими, кому онъ былъ что-нибудь долженъ, онъ нѣсколько дней, смѣясь, вспоминалъ съ Каниджано продѣлку, устроенную имъ съ сициліанкой. Затѣмъ, болѣе не желая быть купцомъ, онъ вернулся въ Феррару.

А Янкофіоре, не видя Салабаэтто въ Палермо, начала этому удивляться и возымѣла нѣкоторыя подозрѣнія. Прождавъ два мѣсяца и видя, что онъ не приходитъ, она сказала фактору, чтобы тотъ распорядился открыть складочные магазины. Осмотрѣвъ прежде всего бочки, которыя она считала налитыми масломъ, она нашла ихъ наполненными морской водой; впрочемъ, въ каждой было наверху, можетъ быть, съ боченокъ масла, около втулки. Потомъ, распаковавъ тюки, она увидала, что только два изъ нихъ заключаютъ въ себѣ сукна, а всѣ остальные съ шерстяными оческами, словомъ, все, что тамъ было, не стоило и двухсотъ флориновъ. Увидѣвъ, что она осталась съ носомъ, Янкофіоре долго оплакивала и пятьсотъ флориновъ, возвращенныхъ ею, и болѣе тысячи одолженныхъ; часто потомъ она говаривала:

— Съ тосканцемъ дѣло веди, такъ въ оба гляди!

Такъ она и понесла убытокъ, да еще была осмѣяна; сама она была мастерицею дурачить другихъ, но тутъ оказалось, что дока на доку нашелъ.

Когда Діонео окончилъ свою новеллу, то Лауреата, видя, что насталъ предѣлъ ея царствованію, похвалила совѣтъ Пьетро Каниджано, оказавшійся такимъ удачнымъ по своимъ послѣдствіямъ, и ловкость Салабаэтто, которая не уступала совѣту, при его осуществленіи; потомъ сняла со своей головы лавровый вѣнокъ и возложила на Эмилію, нѣжно обратившись къ ней: — Я не знаю, моя дорогая, насколько любезную королеву мы найдемъ въ васъ, но прекрасную во всякомъ случаѣ. Постарайтесь же, чтобъ ваши дѣйствія соотвѣтствовали вашей красотѣ!

Потомъ она сѣла на свое мѣсто. Эмилія же, не столько отъ того, что сдѣлалось королевой, сколько отъ публичнаго восхваленія того, къ чему вообще стремятся женщины, слегка застыдилась, и лицо ея нѣжно зардѣлось, какъ едва распустившаяся роза на утренней зарѣ. Но хотя она потупила взоры и заруманилась, однако, распорядилась съ сенешалемъ о предстоящемъ днѣ и затѣмъ стала говорить такъ:

— Очаровательныя дамы! Мы часто видимъ, какъ волы, утомленные дневной работой, освобожденные отъ ярма и вылущенные на свободу, отправляются пастись въ рощи; мы видимъ также, что не менѣе, а гораздо болѣе красивы сады, пестрѣющіе всевозможными растеніями, чѣмъ лѣса съ одними только дубами; поэтому, подумавъ о томъ, сколько дней мы бесѣдовали, связанные извѣстнымъ правиломъ, полагаю, что нынѣ не только полезно, но и отрадно нуждающимся въ отдыхѣ побродить немного и, скитаясь, возстановить силы, чтобы снова вступить подъ ярмо; поэтому все, что придется вамъ разсказывать завтра, какъ продолженіе вашихъ прелестныхъ бесѣдъ, я не намѣрена чѣмъ-либо ограничивать, а хочу, чтобы всякій разсказывалъ о чемъ ему угодно, твердо увѣренная, что разнообразіе будетъ не менѣе привлекательно, чѣмъ разговоръ объ одномъ и томъ же. Когда я поступлю такимъ образомъ, то принявшій бразды правленія послѣ меня скорѣе заставитъ всѣхъ, какъ лицъ испытанныхъ, исполнять установившіеся обычаи.

Сказавъ это, она отпустила всѣхъ до ужина. Всякій, похваливъ королеву за сказанное и называя ее мудрой, всталъ и предался любимой забавѣ. Женщины начали плести вѣнки и рѣзвиться, а юноши играть и пѣть. Такъ прошло время до ужина. Когда онъ наступилъ, всѣ весело и съ аппетитомъ покушали у прекраснаго фонтана, а послѣ ужина снова по обычаю, забавлялись пѣніемъ и пляскою. Наконецъ, королева, слѣдуя правилу своихъ предшественниковъ, несмотря на пѣсни, добровольно пропѣтыя многими, приказала Памфило, чтобы онъ спѣлъ еще одну. Тотъ непринужденно началъ такъ:

О, что за радости, о, что за наслажденья

Даришь мнѣ ты, Амуръ, любви могучій богъ!..

Пусть твой огонь меня испепелилъ и сжегъ, —

Я счастливъ — до самозабвенья…

* * *Такъ много нѣжныхъ чувствъ кипитъ въ груди моей,

Такъ много радости въ мятежномъ сердцѣ бьется,

Что силъ нѣтъ удержать любовь, — на волю рвется

И выдаетъ меня порывами страстей…

Лицо мое горитъ; изъ пламенныхъ очей

Сіяніе неска̀занное льется…

‎Все говоритъ о ней!..

О ней все говоритъ, о той, кого люблю я,

О той, что въ міръ пришла изъ области небесъ,

Той, для кого всѣхъ благъ, сокровищъ, всѣхъ чудесъ

Не пожалѣлъ бы я за сладость поцѣлуя…

Стремлюся я за ней, любя, томясь, ревнуя;

И цѣлый міръ предъ ней изъ глазъ моихъ исчезъ…

‎Въ огнѣ страстей горю я…

* * *

Горю въ огнѣ страстей блаженствомъ бытія…

Безсильна пѣснь открыть, какъ счастливъ я, сгорая;

Не въ силахъ передать и самъ бы никогда я

Того, чѣмъ упоенъ такъ безконечно я…

Да если бы и могъ, — замолкни, рѣчь моя!

Не поднимай завѣсъ загадочнаго рая!

Замри, блаженство затая!..

Блаженство затая, внимая сладострастью,

Я не найду и словъ… Ничтожны всѣ слова, —

Хотя бъ имъ вторила стоустая молва,

Онп всѣ хо̀лодны, какъ ледъ, предъ знойной страстью!..

Что̀ слово — предъ ея, міръ покорившей, властью,

Предъ ней, ликующей богиней торжества,

‎Ведущей горе къ счастью!..

* * *Отъ горя — къ счастію въ невѣдомый чертогъ

Вхожу въ предчувствіи желаннаго лобзанья,

Топлю въ его волнахъ всѣ прошлыя страданья…

И счастливъ я, какъ олимпійскій богъ,

Чуть только милая вступаетъ на порогъ…

О, кто бы могъ таить такія упованья!

‎О, кто бы думать могъ…

О, кто бъ подумать могъ, что заключу въ объятья

Я ту, что̀ въ нихъ теперь покоится всегда!..

О, кто бъ повѣрить могъ, что ты, моя звѣзда,

Прильнешь къ моимъ устамъ, что стану цѣловать я

На радость счастію, а горю — на проклятья,

Тебя, не знавшую лобзаній никогда?!.

‎Я весь въ огнѣ… И счастливъ такъ сгорать я!..

Канцона Памфило была окончена, и хотя всѣ рѣшительно ей подпѣвали, не было, однако, ни одного, кто не вслушивался бы въ ея слова съ большимъ вниманіемъ, стараясь разгадать, что именно надо хранить ему втайнѣ; хотя каждый пускался въ догадки по этому поводу, но никто не открылъ истины. Королева же, увидя, что пѣсня Памфило пришла къ концу и что юноши и дѣвушки охотно готовы опочить, повелѣла, чтобы каждый отправлялся на покой.

‎ Кончается восьмой день Декамерона и начинается девятый, въ которомъ, подъ руководствомъ Эмиліи, каждый разсказываетъ, о чемъ ему угодно и что ему нравится.

Разсвѣтъ, передъ блескомъ котораго скрывается ночь, озарилъ божественнымъ свѣтомъ восьмое лазурное небо. Цвѣточки на лугахъ начали поднимать свои головки, когда пробудилась Эмилія и приказала созвать своихъ подругъ и юношей; они сошлись вмѣстѣ и, вслѣдъ за тихо ступавшей королевой, направились къ рощѣ неподалеку отъ дома. Проходя черезъ лѣсокъ, они увидѣли тамъ разныхъ звѣрей: оленей, ланей и другихъ, которые совсѣмъ перестали бояться охотниковъ, вслѣдствіе продолжавшейся чумы, и ждали людей безъ всякаго страха, какъ будто стали ручными. Юноши стали подходить то къ одному, то къ другому звѣрьку, какъ бы съ намѣреніемъ схватить ихъ, и заставляли ихъ бѣгать и прыгать, забавляясь этимъ нѣкоторое время. Солнце между тѣмъ поднялось выше, и обществу показалось, что пора возвращаться. Украшенные дубовыми вѣнками, всѣ несли полные пригоршни душистыхъ травъ и цвѣтовъ. Кто бы ни встрѣтилъ ихъ, всякій бы навѣрное сказалъ: «Если они будутъ побѣждены смертью, то она поразитъ ихъ въ свѣтломъ настроеніи». Двигаясь такимъ образомъ потихоньку, напѣвая, шутя и болтая, они дошли до своего дворца, гдѣ все уже было, какъ слѣдуетъ, устроено и гдѣ они застали своихъ слугъ въ весельи и радости.

Отдохнувъ здѣсь немного, они пошли къ столу, пропѣвъ шесть пѣсенокъ, одну веселѣе другой; пѣли и дамы, и юноши. Затѣмъ всѣ омыли руки водою, и сенешаль, по повелѣнію королевы, пригласилъ дамъ и юношей къ столу. Когда появились яства, всѣ весело покушали; поднявшись же изъ-за стола, занялись нѣкоторое время музыкой и хороводами, а затѣмъ, по распоряженію королевы, желавшіе отправились отдохнуть. При наступленіи урочнаго часа, каждый явился къ мѣсту, назначенному для бесѣдъ. Взглянувъ на Филомену, королева повелѣла ей положить начало разсказамъ девятаго дня, и та, улыбаясь, начала такимъ образомъ:

‎ Франческо любима Ринуччо и Алессандро, но ни одного изъ нихъ не любитъ; поэтому ловко отъ нихъ отдѣлывается, заставивъ одного лечь въ гровницу, какъ мертваго, а другого — тащить его, при чемъ оба они не могутъ выполнитъ своей задачи до конца.

Государыня! Мнѣ очень пріятно разсказывать, по вашему желанію, въ совершенно открытомъ и свободномъ мѣстѣ, которое ваше величество намъ предоставили, и первой повести рѣчь. Если я справлюсь съ этимъ благополучно, то не сомнѣваюсь, что слѣдующій за мной разскажетъ свою новеллу не менѣе хорошо и даже лучше меня. Не разъ, плѣнительныя дамы, обнаруживалось изъ нашихъ разсказовъ, какого рода и какъ непреоборима власть любви. Однако, я думаю, что во всей полнотѣ не было объ этомъ повѣдано; не было даже и въ томъ случаѣ, если бы мы отнынѣ цѣлый годъ толковали только объ одномъ этомъ. Она не только ставитъ любовниковъ, при нѣкоторыхъ сомнѣніяхъ, въ необходимость умереть, но завлекаетъ живыхъ въ обители мертвецовъ, на ихъ мѣсто. Мнѣ хочется разсказать вамъ по этому поводу, сверхъ разсказанныхъ прежде, еще одну новеллу, изъ которой вы не только постигнете могущество любви, но и познаете хитрость, выказанную одной уважаемой дамой, съ цѣлью избавиться отъ двухъ поклонниковъ, которые любили ее, но безъ всякой взаимности.

Итакъ, повѣдаю вамъ, что въ городѣ Пистойѣ жила нѣкогда прекрасная вдова. Ее очень любили два нашихъ земляка, флорентинца, жившіе тамъ въ изгнаніи. Одного звали Ринуччо Паллермини, а другого — Алессандро Кьярмонтези. Не зная другъ друга, они случайно увлеклись этой дамой. Каждый, дѣйствуя осторожно, по мѣрѣ возможности, старался снискать ея любовь; поэтому благородная дама, по имени Франческа де Ладзари, терпѣла часто докуку отъ просьбъ и моленій обоихъ поклонниковъ. Не особенно осмотрительно она нѣсколько разъ ихъ выслушивала; потомъ хотѣла благоразумно отвадить обоихъ, но не могла. Вотъ ей и пришла мысль, чтобы избавиться отъ ихъ приставаній, потребовать отъ каждаго услуги, которой, по ея мнѣнію, ни одинъ изъ нихъ не могъ выполнить, хотя дѣло и было возможное. Когда же они этого не сдѣлаютъ, у ней явится вполнѣ приличный и основательный поводъ не слушать ихъ посланій. Планъ ея заключался въ слѣдующемъ: въ тотъ день, когда она это надумала, въ Пистойѣ умеръ одинъ обыватель, считавшійся, несмотря на благородство своихъ предковъ, самымъ сквернымъ человѣкомъ не только въ этомъ городѣ, но и во всемъ мірѣ; кромѣ того, онъ былъ такъ безобразенъ, что всякій, увидавъ его въ первый разъ, навѣрное бы испугался. Онъ былъ похороненъ въ гробницѣ, у церкви братьевъ Миноритовъ. Это обстоятельство показалось Франческѣ очень подходящимъ для ея намѣренія; поэтому она сказала своей служанкѣ:

— Ты знаешь, какую тоску и докуку терплю я ежедневно отъ посланій этихъ двухъ флорентинцевъ, Ринуччо и Алессандро; но я не расположена отвѣчать имъ любовью; поэтому, чтобы избавиться отъ нихъ, я рѣшила, воспользовавшись ихъ самоотверженными предложеніями, попросить ихъ доказать свое чувство на дѣлѣ. Я увѣрена, что они этого не сдѣлаютъ и такимъ способомъ я свалю съ себя эту обузу. Узнай же, какъ именно: тебѣ извѣстно, что сегодня былъ погребенъ у Миноритовъ Сканнадіо (такъ звали этого гадкаго человѣка, о которомъ мы только-что говорили). При взглядѣ на него, не только на мертваго, но даже и на живого, пугались самые храбрые жители здѣшней страны. Такъ вотъ, ты пойдешь тайкомъ, сначала къ Алессандро и скажешь ему: «Госпожа Франческа посылаетъ къ тебѣ съ заявленіемъ, что теперь насталъ часъ, когда ты можешь снискать ея любовь, столь горячо тобой желаемую; ты можешь предлагаемымъ способомъ получить право видѣться съ ней, когда только захочешь: по причинѣ, которую ты узнаешь позже, одинъ изъ ея родственниковъ долженъ принести къ ней въ домъ сегодня ночью тѣло Сканнадіо, погребеннаго сегодня утромъ. Она же боится такого покойника и не хочетъ имѣть его у себя, а потому проситъ тебя, какъ о великой услугѣ, чтобы ты былъ такъ добръ отправиться сегодня вечеромъ, въ пору перваго сна, проникнуть въ склепъ, гдѣ погребенъ Сканнадіо, и облечься въ его одежды. Затѣмъ, ты долженъ лежать тамъ, какъ будто ты и есть покойникъ, до тѣхъ поръ, пока не придутъ за тобою, и безъ всякихъ разговоровъ и промедленій, вытащутъ тебя и принесутъ въ домъ барыни. Она же тебя приметъ, и ты потомъ останешься съ нею, а въ назначенный срокъ удалишься, предоставивъ ей заботу объ остальномъ». Если онъ согласится это исполнить, хорошо, а если не согласится, то скажи ему отъ меня, чтобы онъ болѣе не доказывался тамъ, гдѣ я буду, и чтобы, если жизнь ему дорога, онъ не смѣлъ больше отправлять ко мнѣ ни пословъ, ни посланій. Затѣмъ ты пойдешь къ Ринуччо Паллермини и скажешь ему такъ: «Госпожа Франческа сообщаетъ, что готова исполнить твою волю, если ты окажешь ей одну громадную услугу, а именно: пойдешь сегодня, въ полночь къ гробницѣ, гдѣ похоронили недавно Сканнадіо, и, не говоря ни слова, что бы ты ни услыхалъ или ни почувствовалъ, вынешь его тихонько изъ гроба и принесешь въ домъ барыни. Тамъ ты узнаешь, для чего ей это нужно, и получишь отъ нея удовлетвореніе своихъ желаній. Если же ты не согласенъ выполнить это, то никогда болѣе не присылай къ ней ни пословъ, ни посланій».

Служанка пошла къ обоимъ юношамъ и точно повторила каждому, что ей было приказано. Оба отвѣчали, что пойдутъ не только въ склепъ, но даже въ адъ, если ея госпожа пожелаетъ. Служанка доложила объ этомъ отвѣтѣ, и та стала ждать, будутъ ли они настолько сумасбродны, что исполнятъ ея порученіе.

Итакъ, при наступленіи ночи, когда первый сонъ сомкнулъ вѣжды, Алессандро Кьярмонтези, снявъ все, кромѣ куртки, вышелъ изъ своего дома, пробираясь къ гробницѣ, чтобы замѣнить тамъ Сканнадіо. По дорогѣ его осѣнила одна страшная мысль, и онъ началъ говорить себѣ: «Ну, что я за дурень, куда я иду! Почемъ я знаю, можетъ быть, ея родственники, догадавшись, что я люблю Франческу, подозрѣвая даже и то, чего нѣтъ, заставили ее все это устроить, чтобы убить меня въ гробницѣ; въ такомъ случаѣ, я былъ бы устраненъ, а между тѣмъ никто въ свѣтѣ не открылъ бы никакихъ уликъ противъ нихъ; или кто знаетъ, пожалуй, это подстроилъ какой-нибудь мой врагъ, котораго она, можетъ быть, любитъ и хочетъ угодить ему этимъ». Говорилъ онъ и такъ: «Но положимъ, что ничего этого нѣтъ, а что просто ея родственники понесутъ меня къ ней въ домъ; всетаки, надо полагать, они не затѣмъ желаютъ добыть тѣло Сканнадіо, чтобы обниматься съ нимъ или бросить его въ объятія Франчески; напротивъ, надо думать, что они хотятъ учинить надъ нимъ какое-нибудь надругательство, какъ надъ человѣкомъ, вѣроятно, чѣмъ-нибудь насолившимъ. Вотъ почему я и не долженъ говорить ни слова, что̀ бы ни чувствовалъ; а если они выцарапаютъ мнѣ глаза, или вырвутъ зубы, или отрубятъ пальцы, или иную какую-нибудь штуку продѣлаютъ надо мной? Какъ же мнѣ тогда быть? Какъ мнѣ остаться покойнымъ? Между тѣмъ, проговори я хоть слово, они или узнаютъ меня и мнѣ, чего добраго, плохо придется, или даже если и ничего со мной не сдѣлаютъ, всетаки я ничего не достигну; они вѣдь не оставятъ меня съ дамой; а потомъ она скажетъ, что я нарушилъ ея приказъ, и никогда ничего не сдѣлаетъ для меня».

Раздумывая такимъ образомъ, онъ чуть было не вернулся домой, но всетаки неодолимая любовь толкала его впередъ, представляя противоположные доводы, и съ такой силой, что вскорѣ привела его къ гробницѣ. Увидавъ ее, онъ вошелъ въ склепъ, раздѣлъ Сканнадіо и облекся въ его платье; затѣмъ закрылъ крышку и легъ вмѣсто покойника. Между тѣмъ въ умѣ его зашевелились воспоминанія о томъ, что это былъ за человѣкъ. Отъ слышанныхъ о немъ разсказовъ, передававшихся, бывало, по ночамъ, могли всѣ волосы подняться дыбомъ, и не только въ гробницѣ, но и въ любомъ иномъ мѣстѣ. Алессандро начало чудиться, что Сканнадіо поднимается на ноги и подбирается душить его. Однако, хранимый своей пылкой любовью, онъ поборолъ въ себѣ эти и другія боязливыя мысли и, продолжая лежать, какъ покойникъ, сталъ выжидать, что съ нимъ будетъ.

Ринуччо между тѣмъ, когда уже дѣло близилось къ полуночи, вышелъ изъ дома, чтобы исполнить переданное ему черезъ посланную дамы. По пути его также одолѣвало много разныхъ мыслей о томъ, что можетъ помѣшать его предпріятію, напримѣръ: съ тѣломъ покойника на плечахъ, онъ можетъ попасть въ руки синьоріи и, какъ колдунъ, будетъ приговоренъ къ сожженію; онъ можетъ также возбудить противъ себя месть родственниковъ Сканнадіо, если бы они о томъ провѣдали; много еще было подобныхъ соображеній, которыя чуть было его совсѣмъ не удержали. Но послѣ небольшого раздумья Ринуччо сказалъ: «Какъ, неужели я откажусь отъ первой жертвы, которую потребовала отъ меня эта благородная дама, если я такъ любилъ и люблю ее, особенно, когда я долженъ завоевать себѣ этимъ ея благосклонность! Пусть мнѣ пришлось бы навѣрняка умереть, и всетаки я не поколебался бы исполнить обѣщанное!»

Подойдя къ гробницѣ, онъ осторожно пріоткрылъ ее. Услыхавъ это, Алессандро, хотя и ощутилъ сильный страхъ, но всетаки остался неподвиженъ. Ринуччо вошелъ внутрь склепа, и, думая, что беретъ тѣло Сканнадіо, схватилъ Алессандро за ноги, вытащилъ его изъ гроба и, взваливъ себѣ на плечи, отправился къ жилищу своей дамы. Идя такимъ образомъ и не обращая вниманія на тѣло, онъ не разъ хватилъ имъ объ уголъ то одной, то другой скамейки, находившейся на пути. Ночь была такъ непроглядно темна, что онъ не могъ разобрать настоящей дороги. Наконецъ, Ринуччо приблизился къ порогу жилища своей дамы; она стояла у окна, со служанкой, поджидая, принесетъ ли Ринуччо другого поклонника, и уже рѣшила прогнать прочь ихъ обоихъ; но въ это время случилось, что стражи синьоріи, разставленные и притаившіеся въ этомъ мѣстѣ, съ цѣлью поимки какого-то изгнанника, услыхали шарканье, производимое ногами Ринуччо, и мгновенно открыли свои фонари, чтобы разсмотрѣть, что̀ имъ дѣлать и куда устремиться; поднявъ свои щиты и копья, они окликнули:

— Кто идетъ?

Услыхавъ это, Ринуччо, не имѣя времени долго раздумывать, сбросилъ съ себя Алессандро и пустился удирать со всѣхъ ногъ. Алессандро же, быстро вскочивъ, несмотря на стѣснявшее его платье покойника, которое было очень длинно, тоже улизнулъ отъ полиціи.

Франческа, при свѣтѣ полицейскихъ фонарей, прекрасно видѣла Ринуччо съ Алекссандро за плечами; видѣла также, что Алессандро былъ одѣтъ въ платье Сканнадіо и очень удивилась пылкости ихъ любви. Но при всемъ своемъ изумленіи, она вдоволь похохотала, глядя, какъ покойникъ былъ сброшенъ, и оба пустились на утекъ. Очень обрадовавшись такой развязкѣ и восхваляя Бога за то, что Онъ вывелъ ее изъ затрудненія, она отошла отъ окна и, уйдя въ свою комнату, признала вмѣстѣ со своей служанкой, что каждый изъ юношей, безспорно, очень ее любитъ, такъ какъ исполнилъ, повидимому, то, что опа имъ предложила сдѣлать.

Ринуччо, грустя и проклиная свое злоключеніе, не вернулся, однако, домой. Когда стража удалилась, онъ пришелъ опять на то мѣсто, гдѣ швырнулъ Алессандро, и началъ ощупью шаритъ, не найдетъ ли его, чтобы оказать всетаки обѣщанную услугу, но не отыскавъ и рѣшивъ, что полиція его унесла, онъ огорченный вернулся домой. Алессандро также не зналъ, что ему дѣлать: онъ не разобралъ, кто его тащилъ, и опечаленный неудачей, возвратился домой.

Когда на слѣдующее утро гробница Сканнадіо оказалась открытой, а его самого не нашли, вся Пистойя была взволнована разными толками, и дураки думали, что покойника унесли черти. Между тѣмъ каждый изъ двухъ влюбленныхъ передалъ дамѣ о томъ, что̀ онъ сдѣлалъ и что̀ помѣшало успѣху; при этомъ оба извинялись, что не выполнили вполнѣ ея приказа и молили о ея благосклонности и любви. Но Франческа сдѣлала видъ, что ничему не хочетъ вѣрить и рѣзко имъ отвѣтила, что никогда и ничего они отъ нея не дождутся, послѣ того какъ сами не исполнили ея просьбы. Такъ Франческа отдѣлалась отъ нихъ.

‎ Одна аббатисса второпяхъ встаетъ ночью, чтобы поймать свою монахиню, на которую доносятъ, что у нея возлюбленный. Между тѣмъ, съ аббатиссой находился въ это время одинъ патеръ, и она, полагая, что накинула на голову покрывало, надѣла вмѣсто того штаны патера. Когда обвиненная ихъ увидѣла, то обратила на то вниманіе аббатиссы; такимъ образомъ она была избавлена отъ наказанія и получила позволеніе остаться со своимъ возлюбленнымъ.

Филомена уже умолкла и всѣ хвалили остроумный способъ дамы отдѣлаться отъ тѣхъ, кого она не расположена была любить. Не любовью, а сумасбродствомъ называли всѣ пылкія притязанія ея поклонниковъ; королева между тѣмъ, граціозно обратившись къ Элизѣ, сказала: «Элиза, продолжай!», и та быстро начала такъ:

— Дорогія дамы! Весьма разумно сумѣла Франческа, какъ было разсказано, избавиться отъ своей докуки; одна же юная монахиня освободилась отъ грозящей опасности, при помощи случая, однимъ шутливымъ замѣчаніемъ. Какъ вы знаете, не мало на свѣтѣ людей очень глупыхъ, которые дѣлаются наставниками и судьями другихъ; но, какъ вы увидите изъ моей новеллы, судьба иной разъ караетъ и ихъ по заслугамъ. Такъ случилось съ одной аббатиссой, имѣвшей подъ своимъ надзоромъ одну монахиню, о которой я намѣрена разсказать.

Вы должны знать, что въ Ломбардіи есть одинъ монастырь, знаменитый своей святостью и благочестіемъ; въ немъ, между прочими монахинями, была одна юница, благороднаго званія и поразительной красоты, по имени Изабетта. Отправившись какъ-то разъ для свиданія съ однимъ своимъ родственникомъ у рѣшетки, она влюбилась въ прекраснаго юношу, пришедшаго вмѣстѣ съ нимъ. Юноша также воспламенился страстью, увидавъ ея чудную красоту и угадавъ ея желаніе по взгляду. При величайшихъ обоюдныхъ страданіяхъ они долго хранили эту любовь втайнѣ; наконецъ, общими стараніями, юношѣ удалось найти способъ секретнѣйшимъ образомъ проникнуть къ своей монахинѣ. Она обрадовалась этому, и онъ посѣщалъ ее не одинъ разъ, къ громадному удовольствію обоихъ. Но пока это продолжалось, случилось однажды ночью, что одна изъ монахинь обители подмѣтила тайкомъ отъ юноши и Изабетты, какъ онъ прощался съ ней и уходилъ. Подглядѣвшая монахиня разсказала объ этомъ нѣкоторымъ другимъ. Она же первая захотѣла донести о томъ и аббатиссѣ, которую звали Узимбальда. Это была добрая и благочестивая женщина, по мнѣнію монахинь и всѣхъ, ее знавшихъ. Потомъ онѣ разсудили, чтобы Изабетта не стала отпираться, уговорить аббатиссу поймать ее на мѣстѣ преступленія съ юношей. Такимъ образомъ, помалкивая до времени, онѣ тайно распредѣлили между собою дежурства и караулы, чтобы накрыть свою «сестру».

Изабетта не только ничего не знала о томъ, но даже не подозрѣвала. Какъ-то разъ ночью позвала она юношу къ себѣ. Тотчасъ провѣдали объ этомъ ея соглядатаи. Когда имъ показалось, что пора, — хотя большая часть ночи уже миновала, — онѣ раздѣлились на два отряда, изъ которыхъ одинъ остался на стражѣ у входа въ келью Изабетты, а другой бѣгомъ пустился въ помѣщеніе аббатиссы. Постучавшись къ ней въ двери и услыхавъ ея голосъ, онѣ сказали:

— Вставайте, мать настоятельница, вставайте скорѣе, мы узнали, что въ кельѣ у Изабетты скрывается молодой человѣкъ!

Аббатисса въ эту ночь находилась въ обществѣ одного патера, котораго она часто ухитрялась проноситъ къ себѣ спрятаннымъ въ сундукѣ. Услыхавъ неожиданное извѣстіе и боясь, чтобы монахини какъ-нибудь въ излишней суматохѣ или отъ чрезмѣрнаго усердія не налегли на ея дверь такъ, чтобы она отворилась, настоятельница поскорѣе встала и какъ попало одѣлась впотьмахъ. Думая, что беретъ свое извѣстнымъ образомъ сложенное покрывало, надѣваемое на голову и носящее названіе «сальтеро», она схватила штаны патера и такъ торопилась, что набросила ихъ на себя и вышла изъ кельи, быстро захлопнувъ дверь.

— Гдѣ эта про̀клятая Богомъ? — спросила она.

Другія монахини вмѣстѣ съ нею были такъ разгорячены и заняты мыслью о поимкѣ Изабетты на мѣстѣ преступленія, что также не обратили вниманія на головной уборъ аббатиссы. Она подошла съ ними къ двери указанной кельи и, при помощи другихъ монахинь, выломала ее. Войдя въ келью, онѣ увидали двухъ любовниковъ: ошеломленые внезапнымъ посѣщеніемъ, они не знали, что̀ дѣлать, и остались какъ были. Молодая монахиня была тотчасъ схвачена пришедшими и, по приказу аббатиссы, приведена въ капитулъ. Юноша же остался и, одѣвшись, ожидалъ, чѣмъ это кончится; онъ былъ намѣренъ не дешево раздѣлаться съ тѣмъ, кто попадетъ ему подъ руку, если его возлюбленной вздумаютъ учинить какое-нибудь зло, и разсчитывалъ увезти ее съ собой. Аббатисса, возсѣвъ въ капитулѣ, въ присутствіи монахинь, смотрѣвшихъ исключительно на виновную, начала осыпать ее величайшими оскорбленіями, какія высказывались когда-либо женщинѣ; говорила она, что монахиня осквернила святость и добрую славу монастыря своей разнузданностью и недостойными поступками, о которыхъ могутъ узнать и міряне. Къ брани она присоединила вскорѣ и ужаснѣйшія угрозы. Стыдливая и застѣнчивая дѣвушка, будучи притомъ виноватой, не знала, что̀ ей отвѣчать; она безмолвствовала, возбуждая къ себѣ въ нѣкоторыхъ состраданіе. Между тѣмъ, пока аббатисса продолжала свои наставленія, обвиняемая случайно подняла глаза и увидала, что на головѣ аббатиссы штаны съ подтяжками, висѣвшими по обѣ стороны. Сообразивъ, въ чемъ дѣло, она совершенно ободрилась и сказала:

— Матушка, ради Бога, поправьте вашу скуфейку, а потомъ говорите мнѣ все, что хотите.

Аббатисса, не понимавшая ее, возразила:

— Какую скуфейку, преступная женщина? Ты вздумала еще шутить! Тебѣ кажется, что при твоемъ поступкѣ возможны еще шутки?

Но Изабетта опять повторила:

— Прошу васъ, матушка, поправьте вашу скуфейку, а потомъ говорите мнѣ, что вамъ угодно.

Тутъ уже многія монахини обратили вниманіе на голову аббатиссы, и она сама, взявшись за нее руками, догадалась, почему Изабетта говоритъ такимъ образомъ. Сознавъ тогда свой собственный проступокъ, и понимая, что всѣ его видятъ и что его не скрыть, аббатисса перемѣнила тонъ и начала говорить совсѣмъ въ иномъ духѣ, чѣмъ прежде. Въ концѣ концовъ она созналась, что невозможно противостоять побужденіямъ плоти; поэтому разрѣшила каждой монахинѣ пользоваться случаемъ, сколько можетъ, но безъ огласки, какъ это было и до сихъ поръ. Отпустивъ молодую монахиню, она отправилась къ своему патеру, а Изабетта — къ своему милому.

Онъ потомъ приходилъ еще много разъ, приводя въ отчаяніе монахинь, завидовавшихъ юной сестрѣ; остальныя, не имѣвшія еще возлюбленныхъ, пробовали счастья втихомолку, какъ умѣли.

‎ Докторъ Симоне по наущенію Бруно, Буффальмакко и Нелло, увѣряетъ Каландрино, что онъ въ «интересномъ» положеніи; для устраненія этого, онъ угощаетъ помянутыхъ лицъ каплунами и даетъ имъ денегъ, а затѣмъ исцѣляется, ничего не родивъ.

Когда Элиза окончила свою новеллу и всѣ возблагодарили Бога за то, что молодая монахиня нашла счастливый выходъ, при нападкахъ завистливыхъ «сестеръ», королева приказала продолжать Филострато. Тотъ безъ дальнѣйшихъ разговоровъ началъ такъ:

— Прекраснѣйшія дамы! Грубый судья изъ Марки, о которомъ я повѣствовалъ вамъ вчера, не далъ мнѣ разсказать новеллу о Каландрино, какъ я намѣревался. Такъ какъ все, что о немъ сообщается, можетъ лишь увеличить общее веселье, то хоть и порядочно говорилось объ этомъ человѣкѣ и его пріятеляхъ, однако я повѣдаю вамъ, что вчера собирался разсказать.

Уже достаточно выяснено изъ прежняго, кто такой былъ Каландрино и прочія лица, о которыхъ я буду вести рѣчь въ этой новеллѣ. Поэтому, не повторяя стараго, скажу, что однажды скончалась у Каландрино тетка и оставила ему двѣсти лиръ, мелкими деньгами. Тогда Каландрино сталъ толковать, что хочетъ купить себѣ имѣнье, и сколько ни было факторовъ во Флоренціи, у всѣхъ онъ прицѣнивался, словно могъ истратить десять тысячъ флориновъ золотомъ; однако, торги его рушились всякій разъ, какъ возникалъ вопросъ о цѣнѣ продаваемаго имѣнія.

Бруно и Буффальмакко, знавшіе объ этомъ, нѣсколько разъ только говорили ему, что лучше бы онъ повеселился съ ними на эти деньги, чѣмъ идти покупать землю, словно онъ собирается лѣпить изъ нея пирожки; но они никакъ не могли уговорить его, чтобы онъ хоть разъ угостилъ ихъ.

Горюя по этому поводу, въ сообществѣ еще одного товарища — живописца Нелло, они рѣшили всѣ трое найти какой-нибудь способъ, чтобы попировать на счетъ этого Каландрино. Безъ дальнихъ промедленій они сговорились между собою, что̀ каждому дѣлать, и на слѣдующее утро заняли свои посты, при выходѣ Каландрино изъ дому. Не успѣлъ онъ и немного отойти, какъ его встрѣтилъ Нелло и сказалъ ему:

— Добрый день, Каландрино!

Каландрино отвѣчалъ, что пусть и ему Богъ пошлетъ добрый день и благополучный годъ. Тогда Нелло пріостановился немного и началъ смотрѣть Каландрино въ лицо.

— Что ты такъ смотришь? — спросилъ его тотъ.

— Ты ничего не испыталъ сегодня ночью? — сказалъ ему Нелло. — Ты просто на себя не похожъ.

Каландрино самъ началъ въ себѣ сомнѣваться.

— О, Господи, — воскликнулъ онъ, — какъ! Что же такое ты находишь во мнѣ?

— Ну, — отвѣчалъ Нелло, — я не затѣмъ говорю это, но ты мнѣ кажешься совсѣмъ перемѣнившимся; а можетъ быть и нѣтъ ничего.

И пошелъ дальше. Каландрино, полный страха и почти ничего не соображавшій, тоже двигался впередъ. Но тутъ Буффальмакко, стоявшій неподалеку и видѣвшій, что Каландрино разстался съ Нелло, пошелъ къ нему навстрѣчу и, поздоровавшись, спросилъ, не чувствуетъ ли онъ чего-нибудь.

— Не знаю, — отвѣчалъ Каландрино. — Сейчасъ и Нелло говорилъ; ему кажется, что я на себя не похожъ. Такъ ужъ, вѣроятно, со мной что-нибудь да есть!

— Хорошо еще, коли у тебя пустяки, — продолжалъ Буффальмакко, — а то вѣдь ты выглядишь совсѣмъ полумертвымъ.

Каландрино уже чудилось, что у него лихорадка. Но вотъ и Бруно подступилъ къ нему и, даже не поздоровавшись, воскликнулъ:

— Каландрино, что это у тебя за лицо? Ты совсѣмъ, какъ покойникъ; что такое съ тобой?

Слыша такіе разспросы, Каландрино и самъ убѣдился, что боленъ.

— Что со мной? — переспросилъ онъ, совершенно разстроенный.

— По моему, — продолжалъ Бруно, — тебѣ надо вернуться домой и улечься въ постель; вели сейчасъ же укрыть себя хорошенько и пошли къ доктору Симоне, который, какъ ты знаешь, всегда къ нашимъ услугамъ, онъ сейчасъ тебѣ скажетъ, что̀ надо дѣлать, а мы тоже тебя извѣстимъ, и если что понадобится, такъ мы и сдѣлаемъ.

Тутъ къ нимъ присоединился и Нелло, и всѣ они отправились въ домъ къ Каландрино. А тотъ вбѣжалъ, запыхавшись, въ комнату и проговорилъ, обращаясь къ женѣ:

— Поди и накрой меня хорошенько; я чувствую себя очень плохо!

Улегшись въ постель, онъ тотчасъ послалъ служанку къ доктору Симоне, который держалъ въ то время аптеку въ Меркато Веккьо, подъ вывѣской дыни. Бруно сказалъ своимъ товарищамъ:

— Вы тутъ останьтесь съ нимъ, а я хочу пойти узнать, что скажетъ докторъ, и если понадобится, то приведу его сюда.

— Да, это такъ, — промолвилъ Каландрино, — ступай туда и точно передай мнѣ, въ какомъ положеніи мои дѣла; я чувствую внутри что-то совсѣмъ непонятное.

Бруно пошелъ къ доктору Симоне и явился туда раньше, чѣмъ пришла служанка. Онъ увѣдомилъ доктора обо всемъ происшедшемъ. Затѣмъ подошла и служанка, и докторъ далъ ей такой наказъ:

— Ступай и скажи Каландрино, чтобы онъ завернулся какъ можно теплѣе; я сейчасъ приду и открою ему, что съ нимъ такое и что ему слѣдуетъ дѣлать.

Служанка такъ и доложила. А немного спустя, пришелъ и докторъ вмѣстѣ съ Бруно. Усѣвшись около больного, врачъ началъ щупать его пульсъ и черезъ нѣкоторое время, въ присутствіи жены Каландрино, сказалъ:

— Видишь ли, Каландрино, сказать тебѣ по-пріятельски, у тебя нѣтъ иной болѣзни, кромѣ того, что ты въ «интересномъ» положеніи!

Какъ услыхалъ Каландрино объ этомъ, такъ застоналъ самымъ жалобнымъ образомъ и сталъ приговаривать:

— Ой, бѣда мнѣ теперь. Тесса, что ты со мной сдѣлала! Ты вѣчно желаешь брать верхъ; не говорилъ я тебѣ?

Жена его, особа очень скромная, услышавъ такіе попреки отъ мужа, сгорѣла вся со стыда и, опустивъ голову, ни слова не отвѣчая, вышла изъ комнаты. Каландрино же, продолжая свои жалобы, все твердилъ:

— О, я, несчастный! Какъ же мнѣ теперь быть? Я увѣренъ, что мнѣ грозитъ смерть отъ этой пагубной страсти моей жены, пошли ей Богъ всякаго лиха, а мнѣ даруй счастье! Да, будь я здоровъ, не по-нынѣшнему, такъ всталъ бы и надавалъ ей такихъ тумаковъ, что всю бы ее искостилъ; впрочемъ, и мнѣ тоже подѣломъ: я не долженъ былъ никогда пускать ее наверхъ; но ужъ будьте покойны, если только я раздѣлаюсь съ этой напастью, такъ пусть она хоть треснетъ со своей прихотью!

Бруно, Буффальмакко и Нелло едва сдерживались, чтобы не расхохотаться, слушая Каландрино. А обезьяна-докторъ хохоталъ такъ неистово, что у него можно было повыдергать всѣ зубы. Затѣмъ Каландрино предался на волю врача и молилъ его подать какой-нибудь совѣтъ и помощь.

— Каландрино, — отвѣтилъ докторъ, — тебѣ нечего отчаиваться: благодаря Бога, мы такъ скоро захватили случившееся, что безъ особыхъ хлопотъ освободимъ тебя черезъ нѣсколько дней. Только тебѣ придется немного потратиться.

— Увы, мой маэстро! — сказалъ Каландрино. — Вотъ, умоляю васъ Богомъ: тутъ двѣсти лиръ, на которыя я хотѣлъ купить себѣ имѣнье; если ихъ нужно всѣ, такъ берите; только бы мнѣ не пришлось исполнять обязанности женщины: я не постигаю, какъ бы я это сдѣлалъ; женщины, я знаю, поднимаютъ ужасный крикъ при родахъ, а если бы я испыталъ такую боль, такъ думаю, умеръ бы раньше, чѣмъ разрѣшился отъ бремени!

— Не тревожься, — успокоилъ его врачъ, — я приготовлю тебѣ одно дистиллированное питье, очень полезное и чрезвычайно пріятное на вкусъ. Черезъ три дня оно совсѣмъ тебя прочиститъ, и ты станешь свѣжъ, какъ рыба. Но будь впредь благоразуменъ и не допускай подобныхъ глупостей! Для этого питья необходимы три пары хорошихъ и жирныхъ каплуновъ и нѣкоторыя другія снадобья; дай для этого мелочи на пять лиръ одному изъ этихъ пріятелей: пусть онъ закупитъ и принесетъ все ко мнѣ въ аптеку, а я, благословясь, и пошлю тебѣ завтра утромъ дистиллированное питье. Начни пить его сразу по хорошему большому стакану.

— Будь, маэстро, по вашему, — сказалъ, выслушавъ доктора, Каландрино.

Выдавъ Бруно пять лиръ и кромѣ того денегъ на покупку трехъ паръ каплуновъ, Каландрино попросилъ его взять на себя хлопоты ради его спасенія.

Докторъ же, придя домой, велѣлъ приготовить немного какой-то настойки и послалъ своему паціенту. Каландрино пилъ ее три дня. Затѣмъ докторъ пришелъ къ нему, вмѣстѣ съ пріятелями, и, пощупавъ его пульсъ, заявилъ:

— Каландрино, теперь ты, несомнѣнно, здоровъ; отнынѣ, можешь безъ всякой опаски заниматься своими дѣлами, и не сиди больше дома.

Обрадованный Каландрино вскочилъ съ постели и отправился по дѣламъ, прославляя передъ всѣми, съ кѣмъ приходилось разговаривать, чудесное исцѣленіе его докторомъ Симоне, который въ три дня и безъ всякихъ страданій устроилъ ему разрѣшенье отъ бремени. И Бруно, и Буффальмакко, и Нелло, — всѣ остались довольны этой выдумкой: имъ удалось насмѣяться надъ скупостью Каландрино; но Тесса, сообразивъ, въ чемъ дѣло, сильно бранила мужа по этому поводу.

‎ Чекко, сынъ Фартарриго, проигрываетъ въ Бонконвенто всѣ свои вещи к деньги Чекко, сына Анджульери. Въ одной рубашкъ бѣжитъ онъ за нимъ и кричитъ, что тотъ его ограбилъ. Крестьяне раздѣваютъ второго Чекко, а первый облекается въ его платье и садится на его коня, самого же оставляетъ въ свою очередь въ одной рубашкѣ.

Съ большимъ смѣхомъ слушала вся компанія попреки Каландрино его женѣ. Когда же Филострато замолчалъ, повела рѣчь, по желанію королевы, Неифиле:

— Почтенныя дамы! Если бы людямъ легче было проявлять передъ другими свой разумъ и добродѣтели, чѣмъ глупость и пороки, то напрасно трудились бы многіе, обуздывая свои рѣчи. Это довольно ясно обнаружилось при слабоуміи Каландрино, которому не было никакой надобности лечиться отъ болѣзни, внушенной ему вслѣдствіе его простоватости, и не къ чему было оглашать при этомъ о своихъ тайныхъ наслажденіяхъ съ своею супругою. Это обстоятельство вызвало въ моей памяти разсказъ, противоположный предъидущему: тутъ именно злонамѣренность одного преодолѣла умъ другого и причинила значительный вредъ и позоръ побѣжденному. Я и хочу разсказать вамъ объ этомъ:

Немного лѣтъ тому назадъ жили въ Сіэнѣ два человѣка, уже зрѣлыхъ лѣтъ, и обоихъ звали Чекко; но одинъ былъ сынъ Анджульери, а другой — Фортарриго. Люди совершенно различныхъ характеровъ, они сходились только въ одномъ — въ ненависти къ своимъ отцамъ; это такъ сблизило ихъ, что они стали друзьями и часто бывали вмѣстѣ.

Аиджульери, человѣку благовоспитанному и красивому, надоѣло жить въ Сіэнѣ на средства, выдаваемыя отцомъ. Услыхавъ, что въ Марку Анконскую прибылъ легатомъ отъ папы одинъ кардиналъ, очень къ нему расположенный, онъ вознамѣрился отправиться къ этому кардиналу, полагая улучшить такимъ образомъ свое положеніе. Сообщивъ объ этомъ отцу, онъ попросилъ разомъ выдать ему то, что онъ долженъ былъ получить за шесть мѣсяцевъ. На эти деньги онъ могъ какъ слѣдуетъ пріодѣться, купить лошадь и явиться въ подобающемъ видѣ. При отъѣздѣ онъ искалъ еще кого-нибудь, чтобъ взять съ собою въ качествѣ слуги. Объ этомъ услыхалъ Фортарриго, который въ этотъ день былъ у Анджульери, и началъ всячески упрашивать, чтобъ Анджульери взялъ его съ собою. Онъ-де будетъ ему и слугой, и роднымъ, и всѣмъ, чѣмъ пожелаетъ, и не будетъ просить никакого жалованья. Анджульери отвѣтилъ, что не хочетъ его брать не потому, чтобы считалъ его неспособнымъ для услугъ, а потому, что тотъ былъ игрокомъ и, вдобавокъ, иной разъ напивался. Фортарриго возразилъ, что онъ будетъ остерегаться того и другого, подтвердилъ это многими клятвами и такъ упрашивалъ Анджульери, что тотъ, наконецъ, сдался и согласился. Выѣхавъ утромъ въ путь, они остановились пообѣдать въ Бонконвенто. Послѣ обѣда, вслѣдствіе сильной жары, Анджульери велѣлъ приготовить себѣ постель въ гостинницѣ и, раздѣвшись при помощи Фортарриго, легъ соснуть, приказавъ разбудить себя въ девять часовъ.

Но пока господинъ спалъ, Фортарриго отправился въ таверну и, здѣсь, подпивъ немного, началъ играть съ какими-то посѣтителями. Въ короткое время онъ проигралъ всѣ деньги, какія съ нимъ были, а равно и одѣтое на немъ платье. Желая отыграться, онъ побѣжалъ, какъ былъ, въ одной рубашкѣ, въ гостинницу, гдѣ спалъ Анджульери; убѣдившись, что сонъ его крѣпокъ, Фортарриго вытащилъ изъ его кошелька всѣ деньги и вернувшись къ игрокамъ, продулъ и это.

Анджульери, выспавшись, всталъ, одѣлся и позвалъ Фортарриго. Когда его не оказалось, то Анджульери рѣшилъ, что онъ валяется гдѣ-нибудь пьяный, какъ это не разъ съ нимъ случалось. Поэтому, желая отъ него отдѣлаться, онъ приказалъ сѣдлать своего коня и привязать чемоданъ, а въ Корсиньяно разсчитывалъ найти себѣ другого слугу. Когда же, передъ уходомъ, Аиджульери захотѣлъ расплатиться съ хозяиномъ, то денегъ у него не оказалось. Поднялся большой шумъ, и вся гостинница пришла въ волненіе. Анджульери говорилъ, что его обворовали, и грозилъ арестовать всѣхъ и отправить въ Сіэну. Тѣмъ временемъ явился въ рубашкѣ Фортарриго, пришедшій затѣмъ, чтобы стащить платье своего господина, какъ онъ стащилъ раньше деньги. Увидавъ Анджульери, уже готовымъ къ отъѣзду, онъ спросилъ:

— Что это значитъ? Развѣ мы ужь хотимъ уѣзжать? Ну, подожди немного; сюда долженъ придти скоро одинъ человѣкъ, взявшій въ залогъ мою куртку за тридцать восемь сольдовъ. Я увѣренъ, что онъ отдастъ тебѣ ее за тридцать пять, коли деньги сейчасъ.

Пока онъ это говорилъ, кто-то пришелъ, сообщилъ, какъ много Фортарриго проигралъ, и убѣдилъ Анджульери, что именно слуга и взялъ деньги. Тогда Анджульери, въ сильнѣйшемъ негодованіи, какъ только могъ, изругалъ Фортарриго, а если бы не боялся властей больше Бога, то и расправился бы съ нимъ. Грозя ему висѣлицей или изгнаніемъ изъ Сіэны, Анджульери, наконецъ, сѣлъ на коня. Фортарриго же, точно говорили не ему, а кому-то другому, все время твердилъ:

— Ну, Анджульери, оставимъ въ добрый часъ эти рѣчи: за нихъ вѣдь и гроша не выручишь; подумаемъ-ка вотъ о чемъ: мы вернемъ куртку за тридцать пять сольдовъ, если сейчасъ выкупимъ, а коли отложимъ хоть до завтра, такъ не получить ее меньше чѣмъ за тридцать восемь, сколько онъ мнѣ и далъ за нее. Онъ сдѣлаетъ мнѣ это удовольствіе, потому что и ставку-то я поставилъ по его совѣту. Ну, почему же бы намъ и не выгадать этихъ трехъ сольдовъ?

Анджульери, слушая такую болтовню, пришелъ въ отчаяніе, въ особенности когда увидалъ, что находившіеся въ гостинницѣ смотрятъ на него и думаютъ, повидимому, что не Фортарриго проигралъ его деньги, а что у него еще есть деньги Фортарриго.

— Что мнѣ за дѣло до твоей куртки! — воскликнулъ онъ. — Хоть бы тебя самого вздернули на веревку! Ты укралъ и проигралъ все мое достояніе, да еще мѣшаешь мнѣ уѣхать и издѣваешься надо мной!

Но Фортарриго стоялъ на своемъ, словно не къ нему обращаются, и все повторялъ!

— Эхъ, почему ты не хочешь выгадать этихъ трехъ сольдовъ? Неужели ты думаешь, что я тебѣ не одолжу ихъ опять? Ну, сдѣлай же это, коли ты меня любишь! Къ чему такъ спѣшить; развѣ мы не будемъ еще къ вечеру въ Торреньери? Ну, ну, раскошеливайся! Знаешь, хоть обшарь всю Сіэну и то не отыщется куртки, которая на мнѣ такъ сидѣла бы, какъ эта. И подумать, что я заложилъ ее за тридцать восемь сольдовъ. Она еще сорокъ стоитъ, если не больше; а ты хочешь наказать меня вдвойнѣ!

Раздраженный Анджульери, видя, что этотъ бездѣльникъ его обокралъ, а теперь еще лѣзетъ къ нему съ разговорами, не отвѣчая ни слова, повернулъ коня и пустился къ Торреньери. Но Фортарриго придумалъ злую штуку: въ рубахѣ, онъ побѣжалъ за нимъ слѣдомъ. Хотя Анджульери отъѣхалъ уже добрыхъ двѣ мили, Фортарриго все твердилъ ему о курткѣ; Анджульери помчался тогда вскачь, чтобы не терзать своего слуха назойливостью Фортарриго; но тотъ увидалъ, что крестьяне съ сосѣдняго поля вышли на дорогу и двигаются навстрѣчу Анджульери. Онъ началъ кричать имъ изо всей силы: